Глава 7

Артур

Шесть лет назад

Совет расходится, а я остаюсь в пустой переговорной, где ещё пахнет кофе и чьим-то терпким парфюмом. На столе папки, распечатки, протоколы. В стекле моё отражение: усталое, злое, чужое. На телефоне три пропущенных от мамы. И одно короткое сообщение: «Это важно. Жду в кабинете».

Я закрываю глаза на секунду, считаю до трёх и иду.

Мамин кабинет – как музей порядка. Ничего лишнего, всё выверено до миллиметра. И она сама, стройная, собранная, слишком спокойная для человека, который, кажется, всегда знает, что сказать.

– Ты вовремя, – кивает мне мягко. – Садись.

На столе перед ней лежат две тонкие папки. Краешком взгляд цепляю названия: «Фонды. Контакты» и «Личные». Последняя – с закладками.

– О чём совет? – мама спрашивает как бы между делом, как будто это не имеет значения.

– Обычное, – отвечаю, пожав плечами. – Бюджеты, годовые, план закупок. И… – делаю паузу, – вопросы по объединению пакетов. До тех пор, пока мы с Диной не подадим заявление, часть решений будут блокировать.

– Разумеется, – мама кивает серьёзно. – Я ведь говорила, что они начнут качать права. Это было предсказуемо.

Она поворачивает ко мне папку «Личные» и раскрывает. Под пальцами плотная бумага, фотографии, ксерокопии страниц из массивной книги.

– Узнаёшь? – она касается снимка, на котором виден кожаный переплёт и золотое тиснение.

– Гостевая книга усадьбы на Липовой? – киваю, вспомнив. – Мы там были с Диной и с тобой. И потом… ты просила её заехать… «уважить традицию». Что это?

– Мы все были там, – мама улыбается. – И в храме тоже были, помнишь? «Святые места». Наши родители любили такие ритуалы, и родители Дины тоже, – она вздыхает, перелистывает страницы. – Здесь её подписи. Несколько раз. Даты ты видишь.

Я вижу. Даты почти совпадают с нашими поездками. «Дина Рубцова. С благодарностью за память». «Дина». Обычные, лёгкие строки, написанные, пока нам приносили чай в толстых стаканах с подстаканниками, а мама рассказывала истории про то, как всё начиналось.

– И что? – спрашиваю. – На память расписываются многие. Это… просто вежливость.

– Конечно, – соглашается мама и вытаскивает следующую бумагу. – А это – уже не «многие».

Я не сразу понимаю, на что смотрю. На копиях – формулировки согласий, уведомления для регистратора, черновики согласования продажи мизерной, но принципиальной доли. Подпись в конце действительно похожа на Динину. Не просто похожа. Это… её подпись. Но…

– Это фальшивка, – говорю мгновенно. – Дина ничего не подписывала. Мы всё делаем вместе, я бы знал.

– Я тоже так подумала, – мама подаёт мне лупу, как эксперт. – Но обрати внимание: совпадение росчерков, совпадение давления на бумагу. Если даже это подделка… то совершенно не любительская. Зачем? – Делает паузу. – И ещё. Документы появились у юриста фонда на прошлой неделе. Совпали с тем, как ты пропал из поля зрения – каток, прогулки, романтика…

Её голос чуть теплеет, как будто она правда радуется, что я наконец-то счастлив. Но одновременно до меня доходит смысл произнесённых слов.

– Как они к ним попали? – в горле становится сухо, голос скребёт, как наждачка.

– Я не знаю, – говорит она честно. – Узнаем. Но факт очевиден: у фонда есть бумага, где от имени Дины выражено предварительное согласие на вывод части её доли при определённых обстоятельствах. Пустяки по объёму, но это рычаг. С ним они приходят к совету и говорят: «Ваши молодые люди тянут время, а компания без управленческой связки рискует. Давайте назначим внешний контроль». И приносят документы. И ты лишаешься сначала малого – а в перспективе всего.

Я молчу. В висках ноет и немного гудит в ушах, как будто я нырнул слишком глубоко.

– Это грязь, это… подстроено, – произношу наконец. – Я сам этим займусь. С адвокатами, с почерковедами, мы разберёмся!

– Разумеется, – кивает мама. – И ещё, – переворачивает страницу, и на столе появляются фотографии. – Вот, смотри.

Холод в животе растекается мгновенно. На одной Дина и знакомый юрист моего отца, тот самый, молодой, которого я всегда терпеть не мог за хищный прищур – скользкий парень. Они стоят у бокового входа храма. На другой – тот же день, дата на снимке, Дина с ключом в руке у маленькой двери в ризницу. На третьей – конверт, который она берёт со стола у настоятеля. Я знаю этот конверт. В нём лежали копии старых договорённостей «на память» – романтика прошлых лет, как наши родители любили говорить.

– Это же с тобой, мам, – слова соскальзывают, кровь стучит в голове. – Вы же вместе ездили.

– Да, – спокойно подтверждает мама. – Но у меня, видишь ли, назначение было не к настоятелю, а к благотворительному комитету. На сорок минут меня задержали. И Дина осталась наедине с отцом Василием, – она слегка пожимает плечами. – Я подумала: девочка переживает, хочет прикоснуться к истории, это же логично, она родителей потеряла... Дала ей ключ. Ритуалы успокаивают. Вот только я ошиблась. Конверт ушёл к юристу фонда. Фотографии – из камер наблюдения. Их мне переслали «в качестве предупреждения». Очень, очень корректного.

Во рту появляется мерзкий привкус крови. В голове выстраивается простая но от этого не менее поганая линия: подписи в гостевой книге – отличный тренажёр для рук подделывателя. Ключ из маминой связки – лёгкий доступ в комнату, куда посторонних не водят. Конверт, где лежит формулировка, которой достаточно, чтобы качнуть «традицию», превратив её в порох. И рядом человек, который когда-то был в команде моего отца, а потом как-то слишком быстро оказался у конкурентов, у тех, кто хочет растащить компанию по камушку.

– Ты хочешь сказать, – выговариваю с трудом, – что Дина… играла на их стороне?