Глава 23

Ян. Жму кнопку звонка. Долго и упорно. До тех пор, пока не слышу по ту сторону торопливые шаги. Они затихают. Знаю, что меня сейчас в дверной глазок рассматривают, поэтому нацепляю на лицо самое невинное выражение, на которое только способен. Смотрите, я абсолютно безопасен. Открывайте же, Таисия Валерьевна, иначе я или тараном вынесу дверь, или войду в окно, неужели вы не знаете? Знает. Потому что замок щёлкает, и дверь медленно распахивается. Расплываюсь по косяку. Отчаянно тяну лукавую улыбку Чеширского кота, будто мне не грозит тотальный провал прямо у порога. – Таисия Валерьевна, вы чудесно выглядите! – Петров, – смачно закатывает глаза будущая тёща. – Каким ветром? – Попутным. Минутка найдётся? – Ты вообще знаешь, который час? Поднимаю руку, освобождая из-под пиджака часы на запястье. – М-м… Половина двенадцатого. Делаю шаг вперёд, но Таисия Валерьевна шлагбаумом выставляет руку, преграждая мне дорогу. Что ж, на быстрый успех я и не рассчитывал. – Петров! Хватило же у тебя наглости заявиться сюда, да ещё и в такое позднее время! – Наглости? Ни в коем случае, Таисия Валерьевна. Движут мной чувства совершенно иного толка, а именно – безумная, мучительная, бескомпромиссная и безусловная любовь к вашей дочери. – Наглец и лжец! – Фыркает. Из-за спины вытягиваю пышный букет алых роз. – Для самой очаровательной женщины в этом доме. – И подхалим! – Фыркает снова, однако букет забирает. Вот так, Таисия Валерьевна, не такая уж вы и непреклонная. – Чего тебе надо? – Поговорить. – Мало ты моей Юле голову заморочил? – Вот именно! – Киваю и сую руки в карманы брюк. – Я так её заморочил, что теперь не знаю, как разморочить. – Ещё и издеваешься? – Ни в коем случае. Я серьёзен, как никогда. Таисия Валерьевна щурится, пристально меня разглядывая. Будь её воля, она бы меня насквозь просветила, как рентген. Выдала бы мне сразу смертельную дозу облучения и даже глазом не моргнула. – Юля сказала, что не хочет тебя видеть. – Знаю, – стискиваю зубы. – Так чего ты добиваешься, Петров? – Вашей помощи. Она вздёргивает изящную бровь, поджимает губы. – Чего? – Я прошу вас помочь мне. Мне больше не к кому идти. Я хочу, чтобы Юля меня хотя бы выслушала. – Хочешь, чтобы она тебя выслушала? Ну так не стоило вести себя как самовлюблённый идиот. – Полностью солидарен. Но что теперь – всё? Нельзя исправить? Разве любовь – это не про прощение, не про попытки, не про борьбу? – Ты понятия не имеешь, что такое любовь, – холодно произносит Таисия Валерьевна, поудобней устраивая тяжелый букет в сгибе локтя. – Имею. Я знаю, что любовь порой причиняет боль. Она бывает сложной и неудобной. Я знаю, что она не всегда выходит с первого раза. Что иногда ты сам, своими же руками, рушишь то, что тебе дороже всего. И я знаю, каково это – смотреть в глаза человеку, который был твоим воздухом, и видеть в них… Пустоту. Или хуже – боль, причиной которой являешься ты сам. Я не прошу вас забыть, как я ошибался. И не прошу Юлю забыть. Я лишь хочу, чтобы она знала: я осознал. Я готов меняться. Я готов учиться любить её так, как ей нужно. Но для этого мне нужен… – сглатываю, сжимая руки в карманах в кулаки, – мне нужен шанс. Молчание затягивается. Я срываюсь, делаю шаг вперёд, почти умоляюще глядя в глаза Юлиной мамы. – Таисия Валерьевна, я знаю, вы хотите оградить Юлю от боли. Хотите, чтобы она больше не плакала. И если бы я был уверен, что ей будет легче без меня, я бы ушёл. Но я… Я вижу, что ей больно. Больно так же, как мне. Я не знаю, смогу ли я загладить свою вину, но знаю одно – если я не попробую, то буду жалеть об этом до конца жизни. Таисия Валерьевна вздыхает, медленно качает головой. – Ты… Упрямый как баран, Ян. Я слабо усмехаюсь. – Знаменитое упрямство Петровых. Передаётся по наследству. Таисия Валерьевна смотрит на меня долгим, выжидающим взглядом, словно взвешивает что-то в своей голове. – Ты говоришь красиво, Ян. Но слова… Это всего лишь слова. Я видела Юлю после того, как она от тебя ушла. Видела, как она пыталась держаться, как улыбалась через силу, как упрямо делала вид, что всё в порядке. Но я её мать, понимаешь? Я знаю свою девочку. Я знаю, что творится у неё на душе. Она с силой сжимает пальцы на букете, и я замечаю, как стремительно белеют костяшки. Наверное, представляет на месте стеблей мою шею. Не возражаю, что уж… – Ты говоришь, что любишь её? – Люблю, – выдавливаю на выдохе. – Любовь – это не только потребность быть рядом, Ян. Это не про «брать». Это и про «отдавать». Бескорыстно, безвозмездно. Любить – это уметь заботиться, уметь быть рядом, даже когда сложно. А что сделал ты? Давил, требовал, тянул на себя, пока Юля не задохнулась. Ты не просто разбил ей сердце. Ты выжег в ней всё, что она тебе отдавала. Каждое слово – новый гвоздь в крышку моего гроба. А Таисия Валерьевна с безжалостностью судьи зачитывает мне смертный приговор, перечисляя все мои грехи. Я молчу. Потому что… Ну, что тут скажешь? Виноват, ваша честь. Она права. Чёрт возьми, права во всём. – Таисия Валерьевна, я это понимаю. И хочу это исправить. – А если поздно? Если ты уже всё сломал? – Тогда я… Тогда я приму её решение. Если она действительно не захочет меня видеть, я уйду из её жизни и больше никогда в ней не появлюсь. Но мне нужно, чтобы она услышала меня. Услышала по-настоящему. Таисия Валерьевна долго смотрит на меня. Её глаза тёмные, глубокие, и в них столько усталости и тревоги за дочь, что внутри у меня что-то сжимается и рвётся. – Юля слишком добрая, – наконец говорит она, и голос её звучит тихо, задумчиво. – Она умеет прощать, даже когда не должна. И мне страшно, Ян, понимаешь? Страшно, что если она снова пустит тебя в свою жизнь, ты сделаешь ей ещё больнее. – Я этого не допущу. – Ты так уверен в себе. Но что, если ты не знаешь, как быть рядом с ней, не ломая её? – Тогда я научусь. Я… Я быстро учусь. Не тупой. Вы наверняка назовёте это утверждение спорным, но… Она вскидывает на меня взгляд. Медленно, тщательно изучает моё лицо, будто пытается найти трещину в моей уверенности. И я позволяю ей смотреть. Позволяю судить. Наконец, она с чувством цокает языком и вновь закатывает глаза. – Ладно, Петров. Попробую что-нибудь сделать. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как грудь заполняется кислородом. А вместе с кислородом – надеждой. – Спасибо! Спасибо вам! Вы… – Не благодари, – качает она головой. – Я ничего тебе не обещаю. Я лишь поговорю со своей дочерью, однако вмешиваться в её решения я не стану, и твою сторону не приму. – Этого мне более, чем достаточно! – Но если… – Таисия Валерьевна делает шаг за порог квартиры. Воинственно вскидывает букет, будто собирает огреть им меня по темечку. – Если ты снова причинишь моей девочке боль, Петров, я достану тебя из-под земли, выпотрошу твои кишки, набью тебя соломой и поставлю чучелом, в которое до конца своих дней буду метать дротики. Ты меня понял? И по стальному блеску в глазах вижу – не шутит. Сглатываю. – Таисия Валерьевна, – осторожно поднимаю ладони в примирительном жесте. – Я жду не дождусь момента, когда вы станете моей тёщей. Она прищуривается. – Уж не знаю, Петров, ты или очень смелый, или просто дурак. – Сложно сказать, – пожимаю плечами. – Вопрос философский. – Я вот что скажу, – медленно произносит она, задумчиво накручивая широкую ленту букета на палец. – Если всё-таки добьёшься её прощения… Замираю в ожидании очередной угрозы. – То? – То тебе лучше купить шлем. Железный. – Это ещё зачем? – Потому что, милый мой, тебе придётся часто бывать в гостях, а я мастерски владею сковородой. Шеф-повар со стажем всё-таки. И я бы рассмеялся, если бы не был уверен, что она говорит вполне серьёзно. – Прелесть… – Иди уже отсюда. Дверь передо мной закрывается. Но я улыбаюсь. Потому что это не конец. Это – шанс!