Глава 4.

— Или можем где-нибудь с тобой посидеть, — говорит Сафонов, сунув руки в карманы. — Поговорить.

— Я не…

— По работе, — перебивает он. — У меня есть ряд вопросов.

Черт, точно.

Нам же теперь есть что обсудить, кроме оценок Лизы и ее здоровья.

С тех пор как эти темы перестали быть актуальными, наше общение встало на паузу. А о чем было говорить?

Лиза теперь цветущая молодая девушка, живет отдельно, чувствует себя отлично, учится сама для себя, в порочащих связях не замечена (может, они, конечно, и есть, но мне она как нормальный ребенок ни о чем таком не рассказывает, и правильно делает!)

— Завтра, — со вздохом говорю я. — Давай встретимся завтра. Сегодня я уже не в состоянии нормально думать.

«И общаться с тобой», — мысленно добавляю я.

— Договорились, — кивает Сафонов. — Проводить тебя?

— До номера?

— Ну да.

— Нет, спасибо.

Я нажимаю кнопку.

Пока мы разговаривали, лифт уже уехал на верхние этажи. Придется подождать.

Сафонов никуда не уходит, стоит тут, рядом со мной. И непонятно, то ли он сейчас тоже поедет к себе в номер, то ли просто из вежливости ждет, пока я сяду в лифт, а сам потом куда-нибудь пойдет.

На технопати, например.

Или кататься с гор.

Стоп, а Сафонов вообще умеет кататься? Насколько я помню, слова «лыжи» и «сноуборд» от него никогда не звучали.

А я как бы его знаю с первого курса универа! Полжизни практически.

— Слушай, а что ты вообще тут делаешь? — спрашиваю я, не справившись с любопытством. — Ты же вроде никогда горами не интересовался.

— Интересовался. Я всегда хотел научиться кататься на горных лыжах, у нас на работе многие ездили. Каждую зиму, а некоторые и по два раза за зиму. Меня тоже звали.

— Звали, — повторяю я, и почему-то это звучит так, как будто я его обвиняю. — Но ты не ездил. А почему?

— А куда бы я поехал, Кать? — вопросом на вопрос отвечает Сафонов. — Одному ехать — как-то эгоистично, ты бы первая меня прокляла, если бы я так сделал. А тащить на горы всех вас: Лизку с ее астмой, и тебя, которая в гробу все это видала — тоже полный бред. Да и опять же это деньги. Логичнее было их потратить на что-то, нужное всем.

Я растерянно хмурюсь.

Мне всегда казалось, что из нас двоих обычно я была тем, кто отказывался от того, что хочется, ради семьи. Отказывался от образования, карьеры, ночного сна, свободного времени…

Мысль, что и Сафонов не жил прям той жизнью, о которой мечтал, кажется непривычной.

— И что, как только мы развелись, ты сразу поехал на лыжах кататься? — ехидно спрашиваю я.

— Не сразу, — пожимает он плечами, игнорируя мой сарказм. — Через год примерно. Купил себе экипировку, взял хорошего инструктора, ну и все. Научился. Сейчас каждый январь катаюсь.

Каждый январь, значит.

И почему Сафонов был против развода? Вот как хорошо ему сразу стало. Хочешь — на лыжах катайся, хочешь — с молодыми девочками заигрывай. Никто и слова не скажет.

Веселая жизнь свободного мужчины.

— Мог бы и Лизу с собой взять, — из вредности сообщаю я. — Может, ей бы тоже понравилось.

— Я звал, она не захотела.

Звал?! А мне она ничего не говорила.

— А ты сама как? — спрашивает Сафонов. — Катаешься или просто за компанию со своими приехала?

Лифт открывается на первом этаже, и я с радостью хватаюсь за этот шанс не отвечать на вопрос.

— Ой все, я поехала.

— Завтра, — напоминает он.

— Да, завтра.

— Хорошего вечера, Катя.

— И тебе, — говорю я, следя за тем, как закрываются двери, отрезая меня от бывшего мужа.

Наконец-то можно выдохнуть.

У себя в номере я падаю на кровать, беру телефон в руки и вижу пропущенный от Лизы. Наверное, звонила, когда я в лифте была — там почему-то связь плохо ловит.

Перезваниваю и невольно улыбаюсь, когда слышу ее звонкое «Привет, мам!»

Мне кажется, нет таких слов, чтобы описать, как я люблю мою дочь. И с каждым годом все сильнее и сильнее. В ее малышковые годы эта была любовь-удивление, любовь-умиление. Дошкольные и школьные годы прошли под знаком яростной любви, замешанной на страхе потерять нашу девочку. Именно тогда были первые, самые сильные приступы астмы. Первые вызовы скорой. Первые ночевки в больнице после особенно страшных приступов.

Когда Лиза была подростком, надо было любить ее вопреки. Вопреки истерикам и выкрутасам, вопреки угрозам бросить школу, вопреки жуткому кризису, которым она отреагировала на наш развод.

И вот сейчас, хотя моя дочь взрослая и я ее люблю как интересного классного человека, в этом чувстве все равно спрятаны — как в матрешке — и все те любови, которыми я любила ее в разные периоды ее жизни.

— Привет, зайка, — говорю я.

— Как ты долетела? Нормально устроились?

— Да, все хорошо. Я тут… — колеблюсь, но все же признаюсь: — Я тут папу твоего встретила.

— Да ты что? — весело удивляется дочь. — Ничего себе. С Мариной?

— С какой еще Мариной? — напрягаюсь я.

— Марина — это папина… — Лиза задумывается. — Ну девушка, наверное.

Девушка? То есть, она молодая? Они с Сафоновым вместе? И давно? Они живут вдвоем или просто встречаются?

Моя голова буквально взрывается вопросами.

Но я сама себя останавливаю и напоминаю: мне нет дела до личной жизни моего бывшего мужа. Мы давно уже чужие друг другу люди.

— Я не видела никакой Марины, — говорю я максимально отстраненным тоном.

— Ну тогда забей, — легкомысленно отмахивается Лиза. — Он, наверное, один поехал.

Один.

Или она его ждала в номере.

Или рассекала в это время снег на склоне — красивая и изящная.

Марина…

Неприятное имя какое-то.

Не мог кого-то поприличнее найти?

— Лиз, а почему ты не говорила, что папа тебя тоже звал кататься? — спрашиваю я.

— А зачем? — удивляется дочь. — Я же все равно не поехала. Это он тебе сказал, да? Вы что, наконец-то начали разговаривать друг с другом?

— Так. Перекинулись парой фраз.

Я почему-то не хочу говорить Лизе, что нам с Сафоновым теперь придется работать вместе. Непонятно, как она это воспримет.

Когда мы разводились, Лиза переживала это очень тяжело, но никогда не говорила обычных для ребенка в такой ситуации фраз: «хочу, чтобы вы с папой снова были вместе», «хочу, чтобы мы опять были одной семьей».

Наоборот, в самую первую неделю, когда Сафонов съехал наконец на другую квартиру, Лиза пришла меня обнять перед сном и тихо сказала:

— Так лучше.

— Что лучше? — спросила я бессмысленно.

— Лучше, чем когда вы с папой все время ругались.

Я чудом не разревелась. Обняла ее крепко и так же тихо сказала:

— Да, зайка. Так и правда лучше.

Ревела я уже потом, когда Лиза уснула. И в этот день, и на следующий день, и еще месяц точно.

Наверное, дочка это замечала. Может, поэтому первый год она с Сафоновым общалась очень неохотно.

Но потом и я успокоилась, и ее подростковый кризис прошел — в общем, все стало легче. Сафонов тоже не сидел без дела: он активно интересовался ее школьными делами, ее увлечениями, и дочка оттаяла. Они стали ближе, стали чаще созваниваться. С папой Лиза проводила выходные, часто уезжала к нему на каникулы, он возил ее в Турцию и в Испанию, а на окончание школы подарил маленькую квартиру-студию.

Сафонов — хороший отец. Это факт.

Но еще один факт, что таким хорошим он стал только после развода. До этого дочь была исключительно на мне, а его делом было зарабатывать деньги и подниматься по карьерной лестнице.

Еще одна причина, почему у нас все поломалось.

— Мам?

— Да, прости, — спохватываюсь я. — Что ты сказала?

— Неважно, — обиженно бурчит Лиза. — Ты меня все равно не слушаешь.

— Я просто устала, зайка. После перелета всегда такое чувство, что ты как вареный.

— У меня нет такого чувства, — возражает Лиза. — Мы когда в Испанию летали, я в этот же день на море пошла и купалась.

— Ну значит, дело просто в возрасте, — усмехаюсь я.

— То есть, когда ты была как я, тебе тоже было легко летать? — с сомнением спрашивает дочь.

Я едва не фыркаю в голос.

«Милая! — хочется мне сказать. — Когда я была, как ты, мне было не до полетов. Я обнаружила на своем тесте две полоски, и нам, вместе с твоим папой, пришлось немало потрудиться, чтобы эти две полоски потом могли летать в Испанию, Турцию, к черту на кулички и вообще жить свою лучшую жизнь».

— Зайка, — говорю я вместо ответа, — я уже не очень помню. Ты лучше скажи, как ты. Тебе там не грустно одной?

— Мам, ну я же не одна.

— А с кем?

— С подружкой, — быстро говорит Лиза. Подозрительно быстро. — Из группы.

— Ладно, — с некоторым сомнением соглашаюсь я, а сама думаю, что надо бы посмотреть на эту «подружку».

А то у меня когда-то тоже была такая «подружка из группы» — а потом пришлось свадьбу играть и уходить в академ. Такого своей дочке я точно не пожелаю.

Мы прощаемся с Лизой, и я пишу Андрею, что у меня разболелась голова и что пойду пораньше спать.

Он мне ничего не отвечает, но уже через несколько минут стучится в мой номер.

— Что? — недовольно спрашиваю я, открыв дверь.

— Если мы хотим с утра кататься, надо сейчас в прокат успеть, — говорит Андрей бодро. — Он с восьми работает, а в восемь мы хотели уже на горе быть.

Мы хотели?!

— Это слишком рано, — твердо сообщаю я.

Андрей тяжело вздыхает.

— В восемь тридцать, — говорит он с таким видом, как будто идет на гигантские уступки. — Но не позже. А то знаешь, какие очереди будут на подъемник?

Я не знаю и знать не хочу, но почему-то думаю о том, что Сафонов же что-то нашел в этих катаниях с горок. Вдруг и мне понравится?

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я. — Пошли в прокат.

В прокате молодой улыбчивый пацан лет двадцати спрашивает:

— Лыжи или сноуборд?

Смотрит он при этом на Андрея.

— У меня есть своя доска, — небрежно поясняет Андрей. — Нам бы для… дамы что-то подобрать.

Слово «дама» меня раздражает.

Оно тут вообще не к месту.

Пацан нахально мерит меня взглядом и заявляет:

— Ну, те, кто в возрасте, у нас обычно лыжи берут.

В возрасте?!

Ах ты мелкий засранец.

Да я в первенстве университета по спортивному ориентированию участвовала! Ну да, не победила, и да, это было бог знает когда, но участвовала же!

— Мне сноуборд, — цежу я сквозь зубы.

— О, Катя! — бурно радуется Андрей. — Ты решила встать на доску! Кайф.

Решила, ага.

И помоги мне Господь как-то пережить теперь это решение.