Глава 8. Всколыхнуло

- Нет! – отвечаю поспешно, чтобы даже не помышлял ни о чём таком. – Но буду благодарна, если скажешь откуда так много знаешь обо мне. Ленку пытал?

- Ну если только чуть-чуть, не впадая в крайности. – лыбится.

- Зачем?

- Что зачем? Зачем пытал? – улыбка становится ещё шире.

- Не прикидывайся, ты понял о чём я. – В отличие от него я серьёзная. И помню, что у него есть девушка. И то, что между ними сейчас разлад, я тоже помню. Но не собираюсь становиться временным утешением.

Он молчит.

Уточняю:

- Зачем всё это Егор? Подарки, прогулки… Ведь у тебя есть девушка. Вы много лет дружили, она тебя провожала в армию…

- А говорила, что ничего не знаешь обо мне… - улыбка сползает на одну сторону.

- Говорила. И это правда. О девушке узнала случайно. Недавно.

Тёмная бровь приподнимается.

- И не мечтай! Я не собирала о тебе информацию! Говорю же, узнала случайно!

Парень больше не улыбается. Покусывает нижнюю губу изнутри, щурится и молчит.

И меня это не устраивает. Я хочу разобраться в этой непонятной ситуации и расставить все точки над i раз и навсегда.

- Так зачем я тебе, Егор? Тебя так сильно зацепило моё равнодушие? Взыграло самолюбие? Ну извини, я не специально. Просто увидела, как Ленка на кухне зашивается, а Олег вместо того, чтобы ей помогать, бухает, и меня это возмутило. Да я в тот момент никого не видела. Можно сказать, что была в неадеквате…

Он всё ещё молчит. И всё также смотрит.

И я продолжаю его убеждать:

- Ты сегодня сам видел, как девчонки на тебя реагируют! Всё с тобой в порядке! Помани любую, и я уверена, что она будет твоей…

Реакции не жду, но он реагирует:

- А если я не хочу любую?...

Я не особо опытная в плане общения с мужским полом, но его взгляд настолько красноречивый, что без опыта и перевода понимаю кого он в данный момент хочет. И широко раскрываю глаза.

Нет, страха я по-прежнему не испытываю. Я удивлена. Неужто он и впрямь пристал ко мне потому, что я ему понравилась? Да не-ет, не может этого быть. Только не со мной. Ему, наверняка, как и всем остальным, нужно одно. Вот только я не думала, что Ленкин брат предложит такое мне – её лучшей подруге. Это как-то… неправильно.

Да и вообще, секс без обязательств это не про меня. Меня мать порвёт на британский флаг. А отчим сожжёт лоскуты.

В общем, для меня это не только неожиданно, но и неприемлемо. И я теряюсь, не понимаю, что делать, и что говорить. И потому начинаю нести чушь:

- Это всего лишь инстинкт охотника. Я где-то об этом читала. Но ты же не первобытный человек, и в состоянии управлять своими желаниями. К тому же за изнасилование статья полагается…

Наблюдаю, как Егор сводит брови, какое-то время смотрит на меня задумчиво, а потом неожиданно начинает смеяться. Чем ещё больше выбивает из колеи.

Пока он хохочет, я ищу трещину в земле. Желательно пошире – чтобы в неё провалиться. Теперь я уверена, что неправильно расценила его взгляд. Возомнила о себе слишком много. Да кого я вообще могу заинтересовать как женщина? Дура деревенская! Да ещё всё время в таком виде: то с гнездом на голове, то в куртке на три размера больше.

Стыдно-то как!

Смех стихает, и я вдруг оказываюсь в кольце рук, крепко прижатой к мощной груди. Удивлённо поднимаю голову, и попадаю по полной.

Чужие губы накрывают мои. Его движения уверенные, властные, требовательные.

Мычу ему в рот. Пытаюсь вырваться и донести, что так нельзя. Потому что у него девушка, а у меня принципы. Я никогда не стану разрушать пару. Каким бы ни был соблазн. Я с детства усвоила, что предательство это плохо. Ведь мой отец не просто так ушёл из семьи – он нас бросил ради другой женщины. И я ещё помню, как всё детство её ненавидела. И как рассчитывалась за это предательство. Да у меня по этому поводу не просто пунктик, а целый пунктище!

Упираюсь в его грудь руками, и толкаю со всей силы. Он удерживает. Ещё крепче прижимает, и ещё настойчивее целует, пытается языком пробиться в рот. Я могу сделать ему больно. Могу, но медлю. Не хочу его унижать ещё раз. Нас связывает Ленка, а это значит, что так или иначе мы будем видеться. И если я его сейчас скручу или вырублю, это сделает нас врагами и усложнит жизнь моей подруге. Егор не из тех, кто прощает обиды подобного рода. И в этом я точно не ошибаюсь.

Крепче сжимаю зубы и делаю ещё одну попытку разорвать объятья, чуть изменив тактику. На этот раз получается. Завершаю манёвр звонкой пощёчиной.

Перед глазами пелена. Делаю шаг назад. Ещё один. Разворачиваюсь и бегу. Чтобы не сорваться и не навешать ему таких люлей, после которых обратной дороги не будет.

А мне очень хочется это сделать. За то, что нарушил мои границы и принципы, пробил броню, и главное — разбудил во мне то, что я не должна чувствовать к чужому парню...

Всё началось в далёком детстве, когда мама в первый раз мне бросила в сердцах: «Убила бы тебя за то, что ты так похожа на своего отца!». Тогда я ещё не понимала, что на самом деле причина не во мне. И это непонимание породило обиду и первые сомнения. После этого я начала думать, что не заслуживаю любви. Ведь отец обо мне не вспоминал, а мама отталкивала. А если меня не любят даже те, кто дал мне жизнь, то чужим подавно меня не за что любить.

Но я сдалась не сразу. Наверное, маленькие дети на подсознательном уровне ищут близости, защиты, заботы. И я пыталась заслужить если не любовь, то хотя бы похвалу: хорошо училась, помогала по дому, беспрекословно слушалась, была во всём прилежной девочкой.

Но ничего не помогало, мама регулярно меня ругала даже за мелочи: за четвёрки, за промоченные ноги, за то, что заболела. А хвалить забывала. Она вообще была скупа на ласку, когда дело касалось меня. И я это тоже понимала по-своему: значит я недостаточно хорошо всё делаю. Надо лучше.

С братом было всё иначе. Он пошёл в мамину породу. И ему доставалось всё то, о чём я могла только мечтать.

Этот контраст с каждым годом укреплял мою веру в том, что дело во мне. В том, что это я не достойна любви, не заслуживаю похвалы. В результате — новые усилия, новые провалы, и новые разочарования.

Но боль и обида в конце концов сделали своё дело: я сдалась. Нет, не забросила учёбу и всё остальное. Я просто смирилась с тем, что недостойна. И стала возводить вокруг себя незримую стену.

Она росла как на дрожжах: каждая оплеуха, каждый упрёк делали её всё выше, мощнее, крепче.

В период полового созревания, когда все обиды воспринимаются ещё больнее, а реакция становится острее, я не обозлилась на весь мир только потому, что меня поддерживал Дима. Он был моим солнышком, в лучах которого я могла изредка погреться. Именно он не дал мне окончательно замкнуться и разочароваться в жизни. Защищал, когда мама кидалась с лозиной или с кипятильником. Объяснял, что дело не во мне, а в том, что я ей напоминаю того, кто сделал её несчастной. И я ему верила, успокаивалась, и в очередной раз прощала женщину, которая меня родила.

Но потом меня предал и брат. Влюбился и забыл о моём существовании. Каждую свободную минуту проводил с Ней – со своей Иришкой. И больше не защищал. Потому что его теперь не было рядом в нужный момент.

Позже, когда обнаруживал на моём теле новые синяки, он, конечно, ругался с мамой. Только мне это уже не приносило прежнего облегчения. А даже наоборот: она плакала, а я ещё больше чувствовала себя виноватой.

И только когда он ушёл в армию, я поняла, какой была дурой. Что именно теперь я по-настоящему осталась одна. И что больше действительно некому встать на мою защиту. Осознала настоящую ценность брата, и простила ему любовь к Иришке. А ещё вынуждено научилась защищаться сама.

В одну из маминых истерик, изловчилась, поймала за шнур и выдернула из рук кипятильник. Он неожиданности мама замерла. А меня наоборот прорвало. Я кричала, что не выбирала на кого быть похожей, и не выбирала себе отца. Что я её не бросала, а наоборот все эти годы поддерживала как могла. И что я всего лишь ребёнок. Её ребёнок.

Не знаю откуда взялась эта смелость и эти слова, ведь я её до этой минуты боялась до колик. Но тут вдруг как отрезало. Страх исчез. Но уверенность в том, что я недостойна любви осталась.

С тех пор мама ни разу больше меня не била. Лишь иногда кусала фразами: «Какая же ты некрасивая. Угораздило тебя уродиться в их породу», и «Кто тебя такую несуразную замуж возьмет?». И я ей верила. Потому что мама действительно была красавицей. А я на неё ни капельки не походила.

А потом появился дядя Слава. И мама расцвела. Перестала ко мне цепляться. Всё больше не замечала. Вспоминала только когда нужна была помощь. Меня это устраивало.

Когда родился Максимка я узнала, что мама может любить по-настоящему. Не время от времени, как перепадало Димке, а круглосуточно. Но приняла этот факт равнодушно: видимо защитный кокон вокруг меня закончил формироваться и стал непроницаем.

К девятнадцати годам научилась компенсировать отсутствие любви эмоциями и чувствами другого рода: от общения с интересными людьми, от чтения книг, от дружбы, на которую у меня наконец появилось время. Я постепенно стала открываться этому миру. Но любви от него больше не ждала…