Глава 46

Вылетаю из гостиной, Соня что-то кричит вслед, но я не разбираю — в ушах продолжается шум, перед глазами плывет. Захлопываю за собой дверь туалетной комнаты. Каждый спазм отдается в висках, в горле, которое сжимается от подступающих слез. Сижу на холодном кафельном полу, пытаюсь дышать. В голове крутятся обрывки разговора, слова Сони, ее беззаботный голос, с которым она рассказывала, как мой отец ухаживал за ней. Как они подрались с Олегом Дмитриевичем. И поэтому мой отец сразу невзлюбил Арсения. Но больно мне сейчас не поэтому. Мой отец изменял маме. Он, который всю жизнь читал мне нотации о морали, который требовал от меня «чистоты» и «порядочности», который разрушил мои отношения с единственным человеком, кого я любила — он сам был далеко не идеален. Холод плитки пробирает сквозь платье, но сил встать нет. В дверь стучат. — Марианна? — голос Сони обеспокоенный, но осторожный. — Дорогая, ты там как? Открой, пожалуйста. Хочу сказать ей, что все нормально, но вместо этого меня снова скручивает. Потом я кое-как дотягиваюсь до замка, дверь распахивается, Соня влетает внутрь. — Боже, как ты? — кладет руку мне на лоб. — Ты вся холодная. И бледная как смерть. Что с тобой такое? — Соня достает из кармана платок, мочит под краном, прикладывает к моему лбу. — Ну-ну, — приговаривала она. — Сейчас полегчает. — Мне очень жаль, Марианна. Я не хотела тебя расстраивать. Просто подумала, ну сколько можно скрывать истинные причины вражды семей! Надоело! — Все нормально. Лучше конечно знать правду, какой бы неприглядной она ни была. Просто все это очень неожиданно, — бормочу. — Хм, насчет правды, дорогая. Что это за тошнота странная? Ну не на новость же о делах прошлых такая реакция. Ты всегда была очень спокойной и стойкой, а тут… Тебя вообще часто так тошнит? По утрам, например? — спрашивает уже игриво. — Ты случайно не беременна? Молчу, не зная как ответить. Не могу же я сначала мачеху Арсения просветить, а потом уже его самого. — О господи, — выдыхает Соня. — У меня есть тест, сейчас принесу, у меня наверху лежит, — теперь ее голос взволнован по-настоящему. — Соня, пожалуйста, не надо! — хватаю ее за руку, останавливая. — Не надо теста, я и так знаю. Я у врача уже была. Она замирает. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами, потом переводит взгляд на мой пока еще плоский живот, потом снова на меня. — Арсений знает? — Нет, он не знает. Я пока не готова ему рассказать. Соня прижимает ладони к щекам. На ее лице такое искреннее потрясение, что мои губы даже чуть дрожат в улыбке. — Я буду бабушкой? — выдает совершенно для меня неожиданную фразу. Впрочем, глупо удивляться — все актеры эгоисты. Думают о себе прежде всего. — Господи, Марианна, это правда чудесно! Замечательно! Но бабулей он меня называть не будет! — Соня, — перебиваю, чувствуя, как паника поднимается с новой силой. — Пожалуйста, никому не говори. Особенно Арсению. Я должна сама, когда буду готова, — сжимаю ее руку, мои пальцы дрожат. Соня кивает, но в ее глазах уже пляшут бесенята. — Конечно-конечно, — шепчет она. — Я молчу как рыба. Но ты должна ему сказать, Марианна. Чем раньше, тем лучше. Он будет так счастлив, ты даже не представляешь! Он безумно тебя любит! У вас будет малыш! — О чем это вы? Голос Арсения — как гром среди ясного неба. Мы с Соней резко оборачиваемся. Он стоит в дверях, за его спиной маячит Олег Дмитриевич. Лицо Арсения очень напряженное, в глазах — тревога и непонимание. — Что тут происходит? — спрашивает, переводя взгляд с меня на Соню и обратно. — Мариш, тебе плохо? Я замираю. Сердце бешено колотится, в висках стучит. Соня открывает рот, чтобы что-то сказать, но я сжимаю ее руку так сильно, что она даже издает писк. — Все нормально, — выдавливаю нервно. — Просто… — Какое нормально? Вы тут беременность обсуждали? Ты беременна?! Тишина накрывает комнату — плотная, что, кажется, ее ножом можно разрезать. Я зажмуриваюсь. Мне так страшно! Хотя сама не понимаю, чего боюсь? Увидеть в лице Морозова страх? — Марианна? — голос Арсения звучит хрипло, и в то же время требовательно. — Давайте мы не будем давить на бедняжку! — вмешивается Соня. — Давай ты нас наедине оставишь, — достаточно грубо рявкает Морозов. Распахиваю глаза. Арсений смотрит на меня и в этом взгляде столько эмоций! Там целый мир. Удивление, шок, неверие — и еще так много всего! Это заставляет меня поперхнуться воздухом. Соня испаряется, ее муж тоже. Мы вдвоем. — Ты… — Арс делает шаг ко мне, берет мое лицо в ладони. — Ты правда беременна, Марианна? У нас будет ребенок? Не могу говорить, но киваю, чувствуя, как слезы текут по щекам. В его голосе ни тени сомнения. — Почему ты молчала? — без упрека. Только потрясение. — Мариш, сколько по времени ты уже это знаешь? — Я узнала недавно, — отвечаю шепотом. — Я не знала как сказать. Думала, тебе это не нужно. — Тебе точно вредно думать, Марианна! — Прости… — Морозов не дает мне договорить. Прижимает меня к себе, обхватив так крепко, словно боится, что исчезну. Его руки дрожат, а сердце бьется часто-часто. И это очень сильно откликается внутри меня. — Глупая, — шепчет мне в волосы. — Самая глупая девочка на свете. Как ты могла так думать? Как ты могла? — Я боялась, — бормочу, уткнувшись ему в плечо. — Я же все испортила. Поверила обману. Думала, что я тебе не нужна. И ребенок мог только усложнить все. — Не нужна? И поэтому я как дурак в твое кафе с другого конца города мотаюсь, да? Хотя вчера квартиру поближе снял. — Правда? — смотрю на него с надеждой. — Правда! Ты нужна мне, Марианна, — отстраняется, заглядывает мне в глаза. — Нужна. Всегда была нужна. И наш ребенок — это… — его голос срывается. — Лучшее, что могло с нами случиться! — Он переводит взгляд на мой живот, касается его ладонью. Оба замираем. Арсений улыбается — такой счастливой, совершенно детской улыбкой, что не могу сдержать слез. — Ну наконец-то! — раздается голос Олега Дмитриевича от двери. — Помирились! Оборачиваемся оба. Морозов старший стоит, прислонившись к косяку, и вытирает глаза платком. Властный олигарх, который минуту назад обсуждал какие-то миллионные сделки по телефону, сейчас вытирает слезы. Это очень трогательно. — Правда место вы для этого выбрали странное. — Олег, ты плачешь? — голос Сони тоже дрожит. — Аллергия, — буркает он, но голос предательски дрожит. — Эта пыльца… — Олег, сейчас март, — хихикает Соня. — Значит, на пыль, — откашливается, смотрит на нас с Арсением. — Ну что, сын, поздравляю. Себя в первую очередь. Я ведь давно ждал, когда меня дедом сделаешь. — Это же счастье! Настоящее счастье! — щебечет как заведенная Соня. — Ой, я побежала за шампусиком в подвал! Принесу самое лучшее, ты же не против, Олеж? — Как ты такое можешь спрашивать? — И безалкогольное для Мариши найдем! — Погоди, егоза, я с тобой, — басит Олег. Мы снова остаемся вдвоем с Арсением. Он смотрит на меня не отрываясь. Потом наклоняется и целует — так осторожно, словно я сделана из хрусталя. — Я люблю тебя, — говорит проникновенно. — Помнишь, я говорил это три года назад? Я не переставал тебя любить ни на один день. — И я, — шепчу в ответ, чувствуя, как меня накрывает абсолютное счастье. Он улыбается мне, и в этой улыбке нет ничего, кроме света. — Поехали домой. Ко мне. Хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. — А как же шампанское? — спрашиваю с улыбкой. — Соня с отцом выпьют за нас. Тебе все равно нельзя, а я и так чувствую себя пьяным. Не помню как мы прощались, только смутно, как Соня всхлипывала, обнимая меня, и как Олег Дмитриевич хлопал Арсения по плечу и что-то говорил про наследника. А потом Арсений подхватил меня на руки — прямо в вечернем платье, в туфлях, которые болтались на ногах — и понес к выходу. — Ты с ума сошел! — обхватываю его за шею. — Поставь меня! — Ни за что, — говорит он. — Теперь я тебя никому не отдам. Ты только моя.Он выносит меня на крыльцо, я машинально отмечаю что уже поздно, стемнело. Смотрю в ночное небо, на звезды, которые кажутся очень яркими. Или это от слез? Мы садимся в машину. Арсений поначалу не заводит мотор, просто сидит и смотрит на меня. — Ты как? — спросил он. — Тебе не плохо? — Уже нет, — мне так приятна его забота. — Кажется, все самое страшное позади. Он берет мою руку и целует каждый палец. — Знаешь, — говорит, глядя мне в глаза. — Я сегодня самый счастливый человек на земле. — А я, наверное, самая глупая, — вздохнула я. — Что молчала. Что поверила в обман. — Ты, Мариш, самая любимая, — поправил он. — Самая красивая и желанная. Запомни это пожалуйста навсегда. — Поехали уже, — перебиваю, чувствуя, что сейчас расплачусь снова.Мы едем по ночной Москве, я смотрю на огни, на профиль любимого, занятого дорогой, на его руки, которые уверенно держат руль. В голове пусто и спокойно. И только одно чувство растет, наполняя каждую клеточку — что все будет хорошо. — Арс, — говорю, когда останавливаемся на светофоре. — М? — Ты правда рад? Он поворачивается ко мне. В его глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. Такое чувство, что я тону в ней. — Мариш, я ждал тебя три года. Три года думал о тебе каждую минуту. А теперь ты говоришь, что носишь нашего ребенка. — он усмехнулся. — Я не просто рад. Я слов подобрать не могу. Это что-то запредельное. Слезы снова подступают к глазам. Я конечно ужасно стала чувствительной. Ну и пусть. Мне нравится быть такой. — Больше никаких тайн, ладно? Если что-то случится — говори сразу. Хорошо? — просит Морозов предельно серьезно. — Хорошо, — киваю. — Обещаю. Светофор переключается на зеленый. Наша машина едет дальше, а я кладу руку на живот и впервые за все эти недели позволяю себе поверить в то, что все будет хорошо.