Глава 26

Максим Алиса влетает в мой кабинет стихийным бедствием, сначала запинаясь острым носком туфли о порожек, а потом едва не опрокинув кресло для посетителей. – Куравин! – Глаза горят каким-то диким, первобытным огнём. Дыхание сбитое, волосы упругими пружинками торчат в стороны, а бледные губы подрагивают от напряжение. – Аксёнова, у тебя всё в порядке? Но она не отвечает. Вместо этого молниеносно сканирует мой стол глазами, решительно подходит и почти ложится на него корпусом так, что кончики её волос падают на мою клавиатуру. – Ты читал? – Выпаливает с нажимом. – Читал что? – Вот это! – Хватает сложенный лист бумаги, лежащий прямо перед моим носом. – Читал? – А, письмо, которое мне передала Лёля? Нет, только собирался. Верни, пожалуйста. Протягиваю руку, но Алиса комкает его в пальцах и одним ловким движением запихивает в карман пиджака, как ребёнок, который прячет конфету. Добавляет быстро: – Это не для тебя. – Конечно, для меня. Лёля так сказала. – Это ошибка. Лёля перепутала. – Правда? – Да! Правда! Разумеется. Она резко разворачивается на каблуках и направляется к двери, но на полпути останавливается, оглядывается через плечо. – Куравин… – Щурится. – Ты точно его не читал? – Точно. И уже ужасно жалею. Что-то ты, Аксёнова, скрываешь от меня. Алиса лишь нервно и криво улыбается, а потом убегает так же стремительно, как появилась. Остаюсь один. Вот теперь мне хочется выругаться! Устало откидываюсь на спинку кресла, провожу ладонями по лицу и зарываюсь пальцами в волосы, сжимая их так сильно, что чувствую боль. Лёля – моя дочь. Забавно, но это не вызывает во мне шока. Этот факт очень органично встает на своё место недостающим кусочком пазла, и вся картинка складывается передо мной целиком. Я будто чувствовал что-то глубоко внутри себя, но был слишком слепым замороженным идиотом, чтобы это заметить. Я прочёл письмо лишь на раз, но каждая строчка, каждое слово, каждая буква в нём была пропитана такой болью, что текст письма намертво врезался мне в память. И теперь я не могу думать ни о чём ином. Каждое слово Алисы резануло по живому. Слепо пялюсь в экран монитора, но вижу не таблицы и графики. Я вижу Алису в тот вечер. В мокром пальто. Под ливнем. Разбитую и раздавленную. Одинокую. Брошенную. Она стоит у ресторана с глазами, полными слёз, которые я не заметил. С мечтами, которые я хладнокровно раздавил. Алиса ждала, что я сделаю шаг вперёд. А я сделал десять назад. Она ведь любила меня. Любила так, что, чёрт побери, поверила в то, что я могу стать её поддержкой, её крепостью. А я… Я сдался. Как последний трус, я развернулся и ушёл, позволив отцу вновь продиктовать условия моей жизни. Я снова повёлся на его провокацию. Отказался от того, что мне было дорого, чтобы наконец получить его одобрение. Я действительно думал, что поступаю правильно. Что отказываясь от эмоций и чувств становлюсь сильней, ведь от моих решений теперь зависела судьба целого холдинга и благополучие нескольких тысяч сотрудников. Но отказавшись от чувств я не стал сильней. Я стал никем. Что мне дала эта игра в «идеального сына»? Ничего. Абсолютно ничего. Кроме пустоты внутри и разрушенной жизни. Я оставил Алису одну. Бросил её наедине с её болью, с нашим ребёнком, с этой ношей, которую она тянула без меня. И теперь мне хочется ударить как следует самого себя прямо в рожу! Потому что перед моими глазами стоит не та Алиса, которая с решительным вызовом в глазах объявляет мне войну, а та, которая умирает от боли, потому что я оставил её. Я вижу, как она держит на руках нашу маленькую дочь. Она устала, вымотана и напугана туманным будущим, но не сдаётся. Потому что у неё просто нет другого выбора. А я? Я ведь не просто ушёл. Я сделал это гадко, мерзко. Подло и цинично. Алиса права – я бросил её в самый сложный момент её жизни. Оставил тогда, когда она сильней всего нуждалась в моей поддержке. – Чёрт, Куравин, ты грёбаный гандон, – шиплю, методично настукивая кулаком себе по лбу. Мне хочется что-то разбить. Или закричать. Или сделать хоть что-то, чтобы избавиться от этой тяжести. Алиса справилась без меня. Она тащила это одна, растила Лёлю, боролась со своими чувствами ко мне, и даже в письме, полном боли, у неё хватило решимости написать… Что она всё ещё любит меня. Вот, где кроется истинная сила. Боль от этой мысли пронзает меня насквозь. Любит меня? Меня?! Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Откидываясь назад, смотрю в потолок. Дочь. У меня есть дочь… А я пропустил её первую улыбку, первый шаг и первое слово. Я не рассказывал ей сказки на ночь, не кормил с ложечки и не катал на плечах. Не забирал её из садика, как делают отцы остальных детей. Я обрёк маленькую девочку придумать себе папу, который переворачивает пингвинов на Северном полюсе. Где-то в грудине печёт от желания пойти к Алисе и всё обсудить. Сказать честно и открыто о своих намерениях, но… Судя по её реакции, она не готова пока к тому, чтобы впустить меня в их с Лёлей жизнь. Ведь она скрывала от меня дочь. Почему? Неужели думала, что я могу сделать какую-то подлость? Да, Куравин, с чего бы ей так о тебе думать? Ты же сущий ангел, млять! Ладно, я должен всё исправить. Я должен заслужить её доверие. Доказать, что я не тот трус, которым был. Алиса сражалась одна. Теперь моя очередь. И теперь, когда я знаю правду, у меня нет права снова всё испортить. Я уже однажды бросил Алису. Я уже однажды подвёл её. Я был слабаком. Я не собираюсь повторять это снова. Теперь у меня есть семья. И я не позволю никому, даже себе, забрать её у меня.