Глава 34

Арсений

Говорят, что когда любишь — надо отпустить. Держать возле себя человека насильно нельзя, это ничем хорошим не закончится.

Да и не любовь тогда это, а чистой воды одержимость. И чем заканчивается одержимость, прекрасно видно из выпусков новостей: жена, сиганувшая с балкона, мужик, зарезавший жену у дверей ЗАГСа после развода или избивший бывшую жену до полусмерти за попытку начать новые отношения.

Этот поток насилия и бессмысленной жестокости, льющийся из всех щелей, вынудил меня отказаться от просмотра новостей и чтения газет.

Так что в моем ТВ работали только спортивные каналы, на которых можно было посмотреть матчи, трансляции с чемпионатов мира и олимпиад, и узнать последние новости из мира спорта.

Все остальное — на хер, просто на хер. Меньше знаешь, крепче спишь.

Была ли в моем отношении к Маше доля одержимости? Определенно, да. Я совру, если скажу, что мне не хотелось ее похитить.

Хотелось поймать, утащить в свою берлогу, приковать к батарее наручниками, если потребуется. Чтобы не сбежала.

Ну и трахать. Долго, с упоением, с оттяжкой. Чтобы сдалась и забыла обиды. Чтобы приняла меня полностью, снова стала моей во всех смыслах.

Именно такие мысли мелькали в моей голове, когда Машка меня бортанула. Да еще после такого крышесносного секса.

Я-то разомлел как пацан, лужей растекся, почувствовал себя как пассажир, выживший при кораблекрушении. Как человек, после долгого дрейфа снова почувствовавший под ногами землю.

Готов был от счастья орать. Понадеялся, что это первый шаг к нашему примирению.

А Маруська с утра от ворот поворот мне дала. Ткнула мордой в таз со льдом. Чтобы губу не раскатывал.

Это стало для меня ударом. Едва ожившая надежда тут же рассыпалась пеплом.

Похоже, нам с тобой нужен был финальный аккорд. Он у нас вчера был и вышел красивым. На этом нужно остановиться.

Эти слова стали для меня сродни десятку пощечин.

Машка говорила о том, что не хочет иметь со мной ничего общего, просила больше не искать предлогов для встреч, называла наш секс ошибкой.

И лишь горько усмехалась в ответ на мои слова о любви. Явно не верила, а я не знал, как доказать свои чувства.

Как ей объяснить, что без нее мир для меня станет серым и холодным? Что без нее я стану ходячим мертвецом?

Да никак, это мне стало ясно сразу. Маруська упертая у меня, вся в своего отца. Если что вобьет себе в голову — ничем не выбьешь.

А накрутила она себя порядочно. И, честно говоря, такой реакции следовало ждать.

ДТП и сильный стресс толкнули ее в мои объятия, я это осознавал, но не остановился.

Стресс и меня подкосил нехило. Мне нужно было почувствовать Маруську, удостовериться, что с ней всё в порядке.

Хотелось огладить ее всю, занежить, заласкать. Что, собственно, я и сделал, наплевав, что этим пускаю по одному месту свой план.

Наплевал на последствия, решил пойти ва-банк.

А Машка была такой горячей, нежной, отзывчивой, что я совсем ошалел. Забылся в объятиях любимой женщины напрочь.

Решил, что и правда эта ночь станет ночью примирения.

Но утром любимая пошла в закономерный отказ — и захотелось завыть. Завыть, побиться головой о стену, схватить Машку, утащить к себе и не выпускать до тех пор, пока не сдастся.

Но я понимал, что это путь в никуда. С Мироновой такое обращение не прокатит. Как не прокатят настойчивые ухаживания и преследования. Маша только сильнее отталкивать начнет.

А потому сделал единственное, что мог — сжал челюсти и отошел в сторону.

Не насовсем, само собой. На время. Мне нужен был новый план.

Как назло, ничего не придумывалось. В голове было пусто. А еще проклятое колено тревожило.

Врачи штаба облегчили состояние на первое время, но сказали, что лучше провести эндопротезирование — полностью заменить весь сустав.

А мне плевать было. В душе такой раздрай был, что я положил болт на свое колено.

Я же тварь живучая, решил, что пронесет. Само как-нибудь рассосется.

Не рассосалось. Становилось только хуже с каждым днем. Я глотал уже не только анальгетики горстями, но и жаропонижающие.

А потом загремел в больницу. Парапротезная инфекция — два слова прозвучали как приговор.

А уж когда прозвучало слово «ампутация» — мне стало понятно, что всё. Кажется, я отбегался.

Мама с отчимом спешно прилетели из Берлина, навели суету, была запланирована операция.

Хотел ли я позвонить Маше? Очень хотел, но рука не поднялась. И вроде повод благовидный, но я не хотел, чтобы мое здоровье стало поводом для сближения.

Привязывать к себе любимую женщину жалостью будет только последнее ничтожество.

Я опускаться до этого не хотел. Особенно после слов про ампутацию. Ну вот зачем Маруське инвалид нужен будет? Зачем ей нести этот крест?

Было тошно, горько и больно. Если бы не мать, скатился бы в депрессняк точно. Но ради мамы держался.

А потом в палате появилась Маша — и в моей жизни будто снова солнце взошло.

Мама и Витя так и не признались, но постепенно я уверился, что это их рук дело. Больше некому было рассказать об операции.

Впрочем, я не злился на них, а Маруську очень рад был видеть. Буквально глазами пожирал.

Конечно, я прогнал бы ее сразу, если бы почувствовал фальшь. Если бы знал, что ей в тягость визиты ко мне, что она делает это лишь из чувства долга.

Но Машка была искренна во всем — от слов до того поцелуя, который я нагло урвал прямо на глазах у медперсонала.

Мне нужен был этот поцелуй, очень нужен. И я его получил.

И уже лежа на операционном столе, чувствуя, что меня начинает вырубать от введенных препаратов, поклялся, что встану на ноги.

Ради Маруськи встану. Любой ценой.

***

Машка каждый день приходила ко мне в больницу, приносила всякие вкусности, что очень грело душу.

А я начал бороться с собственным телом. Разрабатывал ногу, снова учился ходить на костылях.

Смотрел на Машку и набирался сил на дальнейшую борьбу. Я не хотел становиться инвалидом.

И я уверен, именно поддержка любимой женщины помогла мне справиться и встать на ноги. Без нее всё могло закончиться куда хуже.

Маша осталась со мной и после выписки. Сама осталась, я ни о чем не просил.

Помогала добираться до клиники, ждала, пока закончатся процедуры.

А еще были ужины. Их я любил особенно, потому что мне казалось, что мы потихоньку снова становимся семьей.

Я ничего не планировал больше, сосредоточился только на том, чтобы побыстрее начать ходить.

И в сторону любимой лишних поползновений не делал. Очень боялся спугнуть.

Так что никаких шуточек про секс, горячих взглядов и прочего. Хотя по мере выздоровления организм начинал брать свое, я усиленно сдерживал свои плотские позывы.

И это пошло на пользу. Маша расслабилась, стала мне доверять и понемногу начала стирать границы.

С каждым днем мы сближались всё больше, и это меня радовало.

А тот вечер, когда она уснула у меня на плече, не забуду никогда. Я же почти всю ночь не спал, любуясь ей и наслаждаясь даже такой, более чем невинной близостью.

Особенно меня обнадеживал тот факт, что Маша меня ревновала. Я считал ее красноречивую реакцию на Алину.

Значит, далеко не все было потеряно… Не ревнуют человека, если чувства мертвы. А Маша ревновала, причем очень вкусно ревновала.

И это давало мне повод распушить хвост, да.

Наконец, я сделал главное — избавился от костылей и перешел на трость. Стоять без опоры долго не мог, но самое тяжелое определенно было позади.

Главное теперь — завершить полноценную реабилитацию.

Машка в честь этого подарила мне трость в виде хоккейной клюшки. Так забавно смущалась, боясь, что мне не понравится.

А мне очень понравилось, трость действительно была классная.

Мне теперь нужно было много ходить, и на прогулки я приглашал Машу. На поздние прогулки, благо начался сезон белых ночей.

Я ведь помнил, как у нас всё начиналось. Питер, прогулки по вечерам, поцелуи на крыше.

Поэтому старался водить ее старыми маршрутами. Чтобы всколыхнуть старые воспоминания.

И закончилось это всё вчерашним срывом. Я так долго держался, боясь лишний раз к Машке прикоснуться, но у любой выдержки есть предел.

И мой вчера наступил.

Тут и атмосфера белых ночей сказалась, и Машка была такой красивой, словно разом скинула с себя прожитые годы и стала снова юной девчонкой.

Я не мог не прикоснуться к ней, сдох бы, если бы не прикоснулся. Всё тело выкручивало и болело от невыносимого желания.

И от этих мук обезболивающих еще не придумали.

В общем, я Маруську поцеловал, она ответила, и нас накрыло волной безумной страсти. Настолько сильно накрыло, что едва дотерпели до ближайшего отеля.

Машка так сладко сдавалась, что я обезумел вконец. С жадностью ласкал любимое тело, трогал, целовал, брал.

Доводил нас обоих до сладкой эйфории, и потом, после короткой передышки, начинал все заново. Не успокоился, пока не истратил последние силы.

Мне было хорошо, и Маруське тоже. Я чувствовал, я видел.

Но сутки безумия прошли, и она снова закрылась в своей раковине. Пошла в отказ.

Только в этот раз я уже был готов. И этим утром не было отчаяния, потому что я уже твердо знал, что нам с Машкой никуда друг без друга.

Мама права — родные души притягиваются. Сквозь время и расстояние, вопреки всему ищут друг друга, сливаются в единое целое.

Я гнался за медалями и славой, сбежал от своего счастья, но судьба всё равно вернула меня к той единственной женщине, без которой, как оказалось, жизнь не мила.

А Машка сейчас бежит от меня, потому что не верит, потому что боится собственных чувств и дует на воду.

Поэтому я снова решаю ее отпустить — чтобы поняла, что никуда ей не деться. Ни от меня, ни от себя самой.

Маруська должна принять головой то, что уже приняло ее тело. Она — моя. И сердцем, и душой, и телом.

Про Некрасова предпочитаю не думать. Это больно, это не нужно, это ничего не значит…

Уверен ли я в том, что Машка не влюбится в кого-то еще? Уверен, потому, что такое притяжение не прогнать, не заглушить, не забыть.

Машка не сможет нашу страсть заменить чем-то меньшим. Подобием, суррогатом, фальшивкой. Как ни хорохорится и ни огрызается, но не сможет.

Мы проросли друг в друга насквозь. Давно и безнадёжно сплелись корнями. Врозь жить у нас не получится. Только мучиться будем.

Маша это скоро поймет. Побегает по свиданиям, побесится и в итоге поймет то, что я давно понял.

А я… Мне остается только ждать… И надеяться, что надолго Машина беготня не затянется…

Я не хочу терять время зря. Мы и так его потеряли слишком много. Я хочу жить с любимой женщиной

Хочу привезти ее в наш дом, хочу, чтобы в нем звучали топот маленьких ножек и детский смех.

Много смеха, очень много… Маруська просто обязана родить мне хоккейную команду…

На меньшее, что называется, я не согласен.