Глава 1

Несколько лет спустя

У матери снова скачет давление.

По дороге с работы я заскакиваю в аптеку, чтобы купить лекарства, потом в магазин, потому что дома нет ни хлеба, ни молока, ни колбасы с сыром. И уже потом за Кирюшей в детский сад.

Пока дочь копается, самостоятельно натягивая шорты и сандалии, воспитательница рассказывает о сегодняшних успехах.

— Это она нарисовала. Красиво, правда?

На белом листе с непосредственной детской выразительностью изображен дом, утопающий в цветах, а рядом две фигурки в платьях. Маленькая и побольше. Чуть поодаль еще одна фигура. В брюках.

— Она сказала, что это папа, — воспитательница понижает голос до шепота.

А я оглядываюсь на Киру, чувствуя, как между ребер ворочается старая заноза.

Папы у нас нет. И никогда не было. Он отказался от нас еще до рождения дочери. Просто вычеркнул, бросив подачку, и без сожалений пошел дальше. А я… Впрочем неважно. Его жизнь — его проблемы. Мне бы со своими разобраться.

— Не возражаете, если я отправлю ваш рисунок на конкурс?

— Конечно.

— Кстати, в родительском чате проголосовали за новые качели для нашей площадки. Сумму нам посчитали, осталось собрать деньги, — щебечет она, не догадываясь, что для меня это смерти подобно.

Деньги, как вода утекают сквозь пальцы, и любые дополнительные траты сразу вызывают тоску и уныние.

— Хорошие новости, — скованно улыбаюсь и отхожу к Кире.

Она уже оделась и теперь пытается затянуть хвостик на белокурых волосах. Получается криво, но очень мило.

Я поправляю прическу, забираю из шкафчика одежду, которую надо постирать за выходные. С тоской отмечаю, что спортивный костюм бессовестно мал, да и платья уже не по размеру. Все острее встает вопрос обновления детского гардероба.

— До свидания.

Дочь на прощание машет любимой воспитательнице, и мы уходим.

От садика до дома две минуты пути, но во дворе Кира просит покатать на качелях, и я не могу ей отказать. Ставлю сумки на лавочку и монотонно раскачиваю дочь, которая хохочет так заливисто и звонко, что ее смех подхватывает эхо между домов.

Глядя на нее, чувствую, как становится чуточку легче. И обещаю самой себе, что скоро все наладится. Что еще немного и темная полоса в моей жизни закончится, уступив место чему-то хорошему и светлому.

После качелей Кира собирает большой букет из одуванчиков, а я показываю ей, как плести яркий, словно солнышко, венок.

Все точно будет хорошо.

А потом мы идем домой. У меня в руках сумки, у нее веночек, который она собралась подарить бабушке.

Кое-как перехватив свою ношу, я умудряюсь достать ключи из кармана. Можно было бы позвонить, но мать всегда ругается, когда ее беспокоят звонками.

— Бабушке понравится мой подарок? — у Киры горят глазенки.

— Конечно, понравятся, малышка.

Отпираю замок, распахиваю дверь и, пропустив дочь вперед, захожу следом.

— А вот и мы!

— Почему так долго? — тут же звучит очередная претензия, — решили заморить меня до смерти?

— Мам…

— Что мам? Я же сказала, что плохо себя чувствую, и что мне срочно нужны лекарства.

— Кира просто немного покаталась на качелях.

— Конечно, — она недовольно поджимает губы, — как всегда, гулянки важнее матери. Помирать буду и никто не спохватится. О, смотрю, вы уже и венок на могилу приготовили.

— Мама!

Кира не понимает в чем дело, переводит растерянный взгляд то на меня, то на нее.

— Бабушке не нравится мой подарок? — подбородок начинает обиженно трястись, а на ресницах скапливаются слезы.

— Ну что ты, — обнимаю дочь, бросив в сторону матери укоризненный взгляд, — бабушка просто плохо себя чувствует, вот и ворчит. А веночек у тебя прекрасный. Да, мама?

Последнюю фразу с нажимом.

Мать фыркает, небрежно забирает венок, выдергивает у меня из рук пачку с лекарством и уходит в свою комнату:

— Что на ужин? В холодильнике пусто.

Я с трудом проглатываю упрек. Она целый день дома, могла бы просто сварить макарон и сосисок…

Помогаю Кире умыться и включаю ей любимый мультик. Сама иду на кухню. Ставлю кастрюлю с водой на плиту, достаю открытую пачку макарон, и три сосиски из морозилки. Пока все варится, строгаю простенький салат из огурцов и помидор.

Когда все готово, иду за домашними, чтобы пригласить их к столу, и застаю грустную дочь, сидящую на кровати. А по телевизору идут вовсе не мультики, а очередная передача о людских судьбах и скандалах. И мать, нацепив очки, смотрит эту чушь с таким видом, будто ничего важнее быть не может.

— Мам, зачем переключила. Там ее любимый мультик шел.

— У меня важнее.

— У тебя свой телевизор, — напоминаю о том, что в ее комнате есть необходимая техника, и сразу получаю колючий ответ.

— Уже и телевизора для матери жалко? Да? У самих вон какой, а мне в коробку мелкую смотреть, глаза портить.

У нее хороший телевизор, всего на несколько дюймов меньше того, что в нашей комнате. Я год за него кредит платила. Но, это не считается.

— Только о себе думают. А на мать насрать!

— Не выражайся.

— Еще и говорить в собственном доме не дают! — щелкает пультом, полностью выключая телек, и поднимается с кресла, — а вообще, если ты не в курсе, детям вредно виснуть у экрана. Лучше бы книжки дочери почитала!

— Я бы почитала, да ужином была занята.

Внутри кипит, но я кое-как держусь. У матери и правда слабое здоровье. Чуть понервничает и все — за сердце хватается.

Она только фыркает и уходит из нашей комнаты, а я присаживаюсь на корточки рядом с Кирой:

— Не расстраивайся. Сейчас покушаем, я снова включу этот мультик, и мы вместе его посмотрим.

— А печеньку можно будет взять? — шепотом спрашивает она.

И я тоже шепчу в ответ:

— Можно.

Когда мы выходим на кухню, мать уже за столом. Сидит, сложив руки словно школьница, и с оскорблённым видом смотрит в окно.

— Долго вас ждать? — не оборачиваясь.

Самой наложить себе и остальным — это не про нее. Я непременно должна поставить перед ней полную тарелку, выложить ложку, поставить соль-перец, хотя она никогда не досаливает и не перчит. И только после этого она приступит к трапезе.

— Садись, Кирюш.

Дочка проворно забирается на свое место и что-то с упоением рассказывает, получая в ответ угрюмые «ага» и «угу». Она еще маленькая и бабушку беззаветно любит, поэтому не замечает, как та морщит нос. Мать раздражается, когда ее грузят глупостями. Вот передачи со скандалами — это важно, а детские россказни — скучно, утомительно и бесполезно.

Я накладываю макароны, в каждую тарелку кладу по сосиске.

— Приятного аппетита.

Ужинаем. Кира пытается баловаться и болтать, но я успокаиваю ее.

— Не крутись. Подавишься

— Горлышко будет болеть?

— Да. И животик.

Она девочка серьезная и не любит, когда болит животик, поэтому замолкает и с сосредоточенным видом ковыряется в тарелке.

Я же проваливаюсь в свои мысли. Они уныло перескакивают с рабочей рутины, на качели для детского сада и необходимостью купить новую одежду для дочери. Еще матери надо заказать лекарство.

Про свои нужды я даже не заикаюсь. Джинсы, юбка, свитер есть — хватит. В конце концов, перед кем мне выпендриваться и кого очаровывать в нашей глуши? Дядю Васю с четвертого этажа? Или малолеток, которые вечером у подъезда ошиваются?

Есть вещи поважнее. Хотя иногда хочется…

Хочется быть красивой и беззаботной. Надеть легкое платье, туфельки на каблуке, поярче накраситься и, повесив на локоть элегантную сумочку, выйти «в свет». Просто погулять, не думая ни о чем, и хотя бы на пару часов забыть обо всех проблемах.

Я понимаю, что все это лишь мечты, что легче станет, только когда дочь подрастет, но…

— Завтра с утра будем убираться. Грязища кругом.

У нас не грязно. Обычный дом, где в меру возможностей все кладется на места и поддерживается порядок. Нет ни паутины по углам, ни сальных разводов на плите, в шкафах все ровными стопками. Даже игрушки и те, разложены по аккуратным пластиковым корзинкам.

— Хорошо, — монотонно соглашаюсь, заранее зная, что завтра она специально вскочит пораньше и начнет демонстративно греметь, а потом и вовсе достанет пылесос. И плевать ей, что я всю неделю встаю в шесть утра и кручусь, как белка в колесе.

Порой мне кажется, что больше всего на свете мать боится, что я высплюсь и отдохну.

А после уборки начнется стирка. Она будет закидывать белье в машину, а потом гордо говорить, что все дела на ней. А ленивой дочери только и останется, что развесить, потом погладить и разложить по шкафам.

А еще надо погулять с Кирой, сходить в магазин и приготовить обед, ужин и суп на неделю.

Я заранее чувствую себя усталой. Самую малость…

От тяжких мыслей отвлекает звонок в домофон.

— Кто там? — требовательно спрашивает мать, будто я могу видеть на расстоянии и через дверь.

— Понятия не имею.

Я поднимаюсь из-за стола, иду в прихожую и снимаю трубку:

— Кто?

— Алинка, открывай!

Я с радостью жму на кнопку и, обернувшись, кричу маме:

— Тетя Фая приехала.

— Вот еще… — ворчит она, — прется. Как всегда, без приглашения.

Мать недовольна, а я, наоборот, рада.

Когда Фаина наведывается к нам, я могу спокойно вдохнуть. Она так строит мать, так ловко обрубает все манипуляции и стенания, что можно только позавидовать.

Распахнув дверь, я жду, когда тетушка поднимется на пятый этаж.

— Ну и забрались вы, — с отдышкой, но улыбаясь от уха до уха, — здравствуй, Алиночка.

— Здравствуй, тетя Фай.

Мы обнимаемся прямо в дверях, потом я спохватываюсь и сторонюсь, пропуская ее в дом. Она передает мне тяжелую сумку.

— Аккуратнее. Там гостинцы.

— Не стоило…

— Стоило!

На этом все.

— Тетя Фая! — с кухни несется дочка и размаху врезается в гостью.

— Тише, тише, — смеется та, — повалишь сейчас тетку. И буду валяться у вас тут, как тюлень на пляже. Держи.

Сует Кирюхе шоколадное яйцо.

— После ужина, — строго добавляю я, и дочка торжественно кивает.

Фаина снимает легкую ветровку, вешает ее на крючок, потом моет руки и после этого мы все вместе идем на кухню.

Мама даже из-за стола не поднялась. Как сидела, ковыряясь в макаронах, так и продолжает сидеть. И при нашем появлении вместо приветствия кидает очередной камень в мой огород:

— Гости пришли, а у тебя на столе пусто. Стыдоба.

Я покраснела, зато тетя Фая не растерялась:

— Все ворчишь, калоша старая?

Мама очень трепетно относится к своему возрасту, поэтому тут же вспыхивает:

— Я на десять лет моложе тебя.

— А с виду и не скажешь, — Фая беспечно отмахивается и принимается за свою сумку, — так…вот вам пара баночек солений. Больше не смогла, извиняйте. Тяжелые, гады. Это пироги. Со щавелем, с клубникой, с яйцом.

На столе появились соленые огурцы, помидоры. А еще большущий пакет с аппетитными румяными пирожками.

Я аж слюну сглатываю, так вкусно они пахнут.

— Вот это я у Ленки забрала, — тетя протянула мне сверток, — тут вещи от ее внучки. Хорошие, чистые. Кирюха в сад пусть таскает.

Я заглянула внутрь: пара платьишек, колготки, футболка и спортивный костюм, как по заказу.

— Спасибо большое.

Мать ожидаемо моей радости не разделяет:

— Только обносков нам не хватало.

Фая усмехнулась:

— А это для тебя, — и выставила на стол пузырек с чем-то коричневым, — примочки от занудства. На прополисе.

Мама оскорбленно замолкает, а я поставлю чайник и достаю еще одну кружку.

— Ну давайте, девочки, рассказывайте, как жизнь ваша…

С ее появлением дома стало светлее и оживленнее. Даже мать перестала бухтеть по каждому поводу и разговорилась.

А потом мне позвонили.

Не задумываясь и не выходя с кухни, я поднимаю трубку. И тут же раздается бодрый Юлин голос:

— Алин! Есть возможность махнуть на концерт в столицу. Бесплатно! Ты с нами?!

У меня радостно екает в груди, но потом напарываюсь взглядом на лицо матери, которая определенно все слышала, и радость увядает.

Она пьет чай с неимоверно оскорбленным видом и принципиально на меня не смотрит.

— Не получится, наверное.

Блин, как же хочется поехать…

— Ты что, Алин! Такое нельзя пропускать! В нашей глуши нет ни фига, а там целый стадион, толпа народу. Будет весело.

Мать со звоном ставит кружку на блюдце и выдает очередное замечание:

— Не прилично разговаривать по телефону, когда рядом люди.

Я отворачиваюсь, прикрывая динамик, чтобы было не так слышно.

— Просто…просто у меня планы на выходные…

— Ну как знаешь, — разочарованно тянет подруга, — У нас в машине есть одно место. Как раз до тебя. Выезжаем через два часа. Если передумаешь — дай знать.

— Непременно.

Натянуто улыбаюсь, а у самой внутри разочарование похлеще, чем у Юльки.

Я люблю дочь, люблю маму, люблю свой дом, но мне так хочется вырваться на волю хоть на пару дней. Отвернуться от рутины, съедающей жизнь и вдохнуть полной грудью.

Наверное, я сама плохая дочь и мама, раз в голову приходят такие мысли.

Откладываю телефон в сторону. Очень трудно сдержать горечь, но пытаюсь улыбнуться.

— Кто тебе названивает? — мама спрашивает таким тоном, будто это преступление. Будто я вообще не имею права ни с кем общаться.

— Юля.

— Опять этой тунеядке нечем заняться?

— Мам! Она вообще-то на двух работах работает.

— Да что там за работы? Сидит, на звонки всяких дураков отвечает, да по кнопкам клацает.

Вообще-то подруга работает оператором сервисного центра и подрабатывает на удаленке, с документами. Порой ночами напролет сидит, чтобы все успеть, но для матери это не аргумент. У нее все просто, если ты не упахиваешься в государственной конторе за три копейки и похвальную грамоту от начальства, то страдаешь фигней.

Она однажды неделю со мной не говорила, после того как я намекнула, что хотела бы перейти к Юле в фирму на освободившуюся вакансию. Зарплата почти в два раза больше, но…в общем, с мамой всегда одно «но»

— Куда она тебя зовет? — интересуется тетя.

— На концерт, — стараюсь говорить так, будто мне совсем не интересно, но выходит плохо, — группа популярная. По радио их крутят постоянно.

Напеваю незамысловатый мотив.

— О, слышала их. Неплохие песни.

— Ересь и мракобесие! Патлатые придурки, которым заняться нечем. Шли бы на завод, пользу приносили, а они глотки дерут так, словно из-под хвоста росток лезет.

Тетя Фая игнорирует мамин выпад и снова обращается ко мне:

— Так почему ты до сих пор не собрана? Концерт сам к тебе не приедет.

Еще как приедет, судя по взгляду матери. С барабанами, контрабасом и испорченной скрипкой.

— Не поеду я.

— Почему?

— Дела у меня…

— Дела никуда не денутся.

Мама снова ставит чашку, громко звякнув по блюдцу:

— У нас вообще-то завтра уборка. И стирка. И в магазин надо. И готовить. И вообще, у нее ребенок, если ты не заметила. А приличные матери не прыгают по концертам, забыв о детях.

— Почему забыв? Она же не улице ее оставит, а с любимой бабушкой, — в ответ на претензии матери тетя Фая только улыбается.

Я уныло думаю, что сейчас она ее доведет, а мне потом расхлебывать.

— Мама, права. Дел много…

— Не переживай. С делами помогу. Зря я что ли приехала? Задержусь на ночку другую.

У меня сжимается пупок от волнения. С Фаей я бы без раздумий оставила Кирюху. Они прекрасно ладят, но…

— Глупости-то не говори! — мама начинает лютовать, — дома дел невпроворот, а ты ее отправляешь не пойми с кем, не пойми куда.

— Нина, — Фая подается вперед, облокотившись на стол, — Ты чего добиваешься, я не пойму? У тебя дочь молодая, красивая. Ей двадцать четыре всего, а ты хочешь посадить ее на цепь и держать все время подле своей старой жопы?

Про старую жопу это она лихо, конечно. Маму аж подкидывает:

— То есть, по-твоему, это нормально что кобыла великовозрастная будет где-то шляться в то время, как больная мать на своих плечах будет дом тянуть, внучку сама воспитывать.

Надо же, столько дел, когда только успевает.

— Прям заработалась, завоспитывалась, труженица. И жилы все вытянула от непосильной нагрузки. Как только держишься, бедная ты моя сестрица.

— Прекрасно, — мать всплескивает руками и отодвигает чашку, — пусть едет. Пусть! Пусть как хочет делает, я и слова больше не скажу.

Ее коронный прием. Сказать, чтобы я решала сама и делала как хочу, но с такой интонацией, что сразу становится ясно — выбора нет, решение должно быть именно таким, как она хочет.

— Ну вот и славно, — с Фаиной такой фокус не прокатывает. Она бодро хлопает в ладоши. — собирайся, Алин. Звони подруге, пусть заезжает за тобой.

Мама идет пятнами, я не знаю, что делать. Мне очень хочется поехать, но чувство вины ширится с каждой секундой.

— Но у нас правда уборка…

— Пффф, что я не уберусь? Еще как уберусь. Встану в пять утра, лежебоку эту растолкаю, — кивает на негодующую мать, — и так все отодраим, что пятки по полу скрипеть будут. Да, Нинок?

— У меня вообще-то самочувствие плохое.

— Ничего, справимся. Я зря что ли фельдшером работала? Операцию не проведу, а вот укол запросто сделаю и клизму поставлю…если потребуется.

Мама выглядит так, будто клизму ей ставят прямо сейчас.

Не зная, чем меня еще испугать, указывает на Кирюшу, самозабвенно копающуюся в шоколадном яйце:

— Я с ней сидеть не буду! Бери с собой, раз такая деловая.

— Я посижу, — тут же подхватывает тетя Фая, — Кирюш, в парк завтра пойдем?

— На карусели?

— На карусели.

— Мороженое будет?

— Обязательно.

— А сахарная вата? — благоговейным шёпотом интересуется дочь.

В ответ на это тетя тоже переходит на шепот:

— Две! Ну, что пойдем?

Сияя как начищенный пятак, моя девочка кивает.

— Отлично! Ну раз все такие умные и самостоятельные, то разбирайтесь сами, — мама поднимается из-за стола и уходит с кухни, даже не взглянув на меня.

— Мам…

Ноль реакции.

— Собирайся, Алин, — уже без улыбок произносит родственница.

— Я не поеду, тетя Фай. Спасибо за помощь, но вы же сами видите. Она мне потом весь мозг вычерпает.

— Она и так тебе его вычерпает. Но у тебя есть выбор, терпеть это просто так или с воспоминаниями о прекрасном концерте.