Глава 9

Арс

Это что вообще такое было? Позвонила, накидала каких-то претензий и слилась.

— Кто это был? — беспечно спрашивает Олеся, — у тебя такое лицо будто ты в шоке.

Я в шоке. В таком глубоком и беспросветном, что хочется перезвонить и спросить какого хрена только что было. Что за бред она несла про мою семью, и в чем собственного говоря, обвиняла меня самого.

Ее последние слова до сих пор звенят в ушах

Как ты мог?

Что я мог? Не поскакать за ней, чтобы вернуть обратно? Серьезно?

— Арс? — Олеся снова выдергивает меня из задумчивости, — кто звонил?

— По работе. Осложнения после операции.

Ложь дается мне легко, но остается горечью на языке.

— Уверена, что ты все сделал правильно, — фыркает она, — забей.

Олеся очень не любит проблемы, особенно чужие. В этом есть плюс — она никогда не стонет и не выносит мозг. Но сейчас это почему-то раздражает.

Я и сам знаю, что все сделал правильно. И не жалею ни о чем. Почти. Лишь изредка бывают всполохи, от которых заходится за грудиной и хочется отмотать назад, посмотреть в глаза, задать вопросы. Но потом вспоминаю, что смысла нет и ничего кроме порции лжи в ответ не получу.

Как ты мог?

Этот голос, интонация не отпускают. Простой вопрос звучит в голове нон-стопом, то затихая до едва различимого шепота, то превращаясь в крик.

Как я мог что?

После Алининого звонка настроение съезжает ниже плинтуса. Все вокруг осталось прежним, а морда напрочь отказывается улыбаться. Вроде днюха у приятеля, хорошо сидим, а я не могу вернуть мысли обратно. Они сползают обратно к разговору, к горькому «как ты мог?»

А как ты могла? Этот вопрос самой себе она задать не хочет?

— Все, Арс, ушел на работу, — смеется Макар, — звать бесполезно.

— Что? — вскидываю непонимающий взгляд. Я прослушал все, о чем они тут говорили.

— Как все запущено.

— Мы решили завтра поехать на озеро, — милостиво поясняет Олеся, — У тебя ведь выходной. Ни смены, ни дежурства?

— Да. Завтра я совершенно свободен.

— Вот и славно. Покупаемся, позагораем.

Я заставляю себя сосредоточиться на обсуждении завтрашних планов. Купание, загар, шашлыки — прекрасный день. Главное не думать ни о чем постороннем.

Однако постороннее не отступает. И даже ночью, когда Олеся тихо сопит под боком, я вместо того, чтобы спать, думаю.

При чем тут моя семья и ее отчисление? Что за бред? Спустя столько лет, решила отбелиться в собственных глазах, а меня сделать меня виноватым?

Пожалуй нет. Пусть катится со своими претензиями на все четыре стороны, мне плевать. Я в этом уверен, однако утром….

— Что значит, ты не поедешь? — возмущается Олеся, — вчера же договорились.

— Мне надо съездить к родителям.

— Ну завтра съездишь, или послезавтра. В чем проблема?

Проблема в том, что мне надо сейчас.

— Я тебе вызову такси.

По моему тону понимает, что спорить бесполезно.

— Давай, я позвоню тете Кате и отпрошу тебя.

— Мы что в детском саду или в школе? — я удивленно поднимаю брови.

— Арс, ну не будь занудой. Хотели же отдохнуть по-человечески! Ты постоянно на работе, а тут день такой хороший выдался. Ты посмотри, какая погода за окном.

Там ярко светит солнце, на небе ни облака, и скромный ветер лениво покачивает макушки деревьев.

— Отдохнем. Ты отправляйся на озеро, я приеду позже.

Олеся недовольно цыкает и, закатив глаза, выходит из комнаты. Разочарована моим упрямством, но мне как-то ровно.

Мы молча собираемся, пьем утренний кофе. Затем я, как и обещал, отправляю ее на такси, а сам еду к родителям.

Они живут за городом в закрытом коттеджном поселке. Там, что ни дом, то дворец, и главное развлечение жителей — сделать что-нибудь такое эдакое, от чего у соседей случится инфаркт и приступ черной зависти.

В данный момент маменька занята тем, что переделывает задний двор, решив превратить его в пятизвездочную зону отдыха. Отец не мешает и не суется в ее фантазии, резонно считая, что чем бы дитя не тешилось, лишь бы мозг не ковыряло.

— О, Арсений приехал! — мама встречает мягкой улыбкой. Обнимает, целует в щеку, — как дела? Почему один, без Олеси?

Последний вопрос почему-то раздражает.

— Она занята.

— Как жаль, — мама сокрушенно качает головой, но тут же воспряв духом, тащит меня за руку мимо крыльца, — пойдем, я покажу тебе, что уже сделали.

Я позволяю увести себя, в пол-уха слушаю рассказ о том, какой плиткой будут вымощены дорожки, и какие кусты она заказала в питомнике. Киваю, хвалю, а потом, когда мы останавливаемся возле беседки, неожиданного для самого себя задаю вопрос:

— Мам, ты действительно приложила руку к тому, чтобы Алина вылетела из универа?

Звучит нелепо и по-хамски, и я уже готов извиниться за глупость, но маменька внезапно реагирует самым непривычным образом. Она сначала белеет, потом неистово краснеет, хватая воздух ртом. И совершенно несвойственным для нее истеричным тоном громко спрашивает:

— Что за бред ты несешь? Не понимаю, о чем вообще речь.

А меня словно к земле прибивает. Врет! Сто процентов врет!

— Это ты сделала?

— Да я вообще понятия не имею о какой Алине речь!

Снова громко и излишне нервно. Внутри ворочается что-то тяжелое и неприятное.

— Мам? — смотрю на нее исподлобья, ожидая продолжения.

Она прекрасно знает, что если ухватился, то не отступлю. Краснеет еще сильнее, злится. А потом с вызовом выпрямляет плечи и сердито выплевывает:

— Да. Это сделала я. И ты должен быть за это благодарен.

Вроде не тупой, а понять, что она говорит, не могу. Не складывается пазл у меня в голове, как ни силюсь.

— За что я должен быть благодарен?

Мать надменно фыркает:

— За то, что не позволила тебе наделать глупостей.

— Подробности!

— Не смей на мать голос повышать.

Это она фантазирует. Я, наоборот, говорю тихо и глухо, потому что голос внезапно садится. Цежу сквозь зубы:

— О каких глупостях речь?

— Думаешь, я не знала, как эта присоска деревенская вокруг тебя крутилась? Думаешь, была не в курсе того, как она тебя с пути истинного сбивала.

— Кто? Алина?

Она отвечает нецензурной рифмой. Причем зло так, в сердцах, словно речь идет не о девушке из моего прошлого, а как минимум о преступнице международного масштаба.

— Она самая! Ты тогда на ней совсем повернулся, чуть сессию не завалил.

До меня с трудом доходит, о чем вообще речь:

— Ты о той сессии, когда у меня две четверки проскочило?!

— А этого, по-твоему, мало? У тебя талант! Руки золотые, перспективы, возможности, а из-за нее ты начал скатываться по наклонной.

— Мам, ты себя вообще слышишь? Причем тут Алина? — я в полном ахере, — там была сложная сессия. Сложная практика. Мой результат был лучшим, а все остальные завалились и ходили на пересдачи.

— Мне плевать на всех, — она чопорно поправляет волосы, — меня волнует только то, как справляется мой сын. И тогда ты справился хуже, чем мог. Из-за нее! Поэтому я решила принять меры.

Черные подозрения поднимаются тяжелой волной:

— Что ты сделала?

— Поговорила с кем надо. За веревочки нужные подергала.

У меня у самого сейчас дергаться начинает.

— Мам, блин…ты в своем уме?! Как ты вообще могла до такого додуматься?

В ответ она отмахивается:

— Все, хватит об этом. У меня нет желания портить себе настроение всякими глупостями. Пойдем пить чай!

— Какой чай?! Выкинуть человека из универа — это, по-твоему, глупость?

С неожиданной яростью она подступает ближе и тыкает пальцем мне в груди:

— А что мне еще оставалось делать, когда мой сын, перспективный молодой врач, перед которым все двери были открыты, решил спутаться с какой-то неумехой из Зажопинска? Сидеть и спокойно смотреть, как он губит свою жизнь? Да я чуть не поседела, пока вытаскивала тебя из этой клоаки.

— Как именно ты вытаскивала? — надвигаюсь на нее, — что именно ты сделала?

Кажется, она пугается моей интонации. Отступает на полшага, и в глазах появляются первые слезы. Только меня все равно. Прямо сейчас внутри меня с оглушительным треском рушится плотина лжи, выстроенная чужими руками.

— Те слухи — это твоих рук дело, да?

— Это был самый простой способ распрощаться с прилипалой, — мама с вызовом вскидывает подбородок, — Шлюх никто не любит. Поэтому я обратилась к кому надо, и они мигом организовали «антиалиби», со всеми необходимыми доказательствами. Даже девку наши, похожую на нее, чтобы все натурально выглядело.

Я прикрываю глаза, пытаясь совладать со своими эмоциями.

В памяти до сих пор кровавой раной пылает тот день, когда я узнал, что Алинка не только со мной встречалась, но и еще с двумя пузатыми нерусскими мужиками. Одному было хорошо за тридцать, второму вообще к пятидесяти. В то время, когда я упахивался на дежурствах, она то с одним зажигала, то с другим. Они ее по клубам водили, по ресторанам, и дальше со всеми вытекающими. Как говориться, кто девушку кормит, тот ее и танцует.

И вплоть до сегодняшнего дня, я был уверен, что танцевали они ее очень плотно. То порознь, то в два смычка. А она на все была готова, потому что перед носом махали новенькими хрустящими купюрами.

Ну и как не верить, если я фотки видел? Да какие фотки! Я своими глазами наблюдал за тем, как она висла то на одном, то на другом, не замечая того, что я сижу в машине! Звонил ей в этот самый момент, а она трубку не брала, а на следующий день как ни в чем не бывало включала невинную овцу. Пытался поговорить, а она делала вид, что не понимает. Знакомые тоже твердили, что видели ее с другими мужиками. После этого я вычеркнул ее из своей жизни.

Я подыхал, а она продолжала порхать, как стрекоза. Сессию провалила, потому что не до учебы было — все мысли о том, как одним местом денег заработать. Видать, надеялась, что папики ее содержать будут, а они попользовались и выбросили.

Дальше я за ней не следил. Кажется, после тех двух подцепила какого-то старого пердуна. Потом в универе пыталась к преподам подкатывать. Предлагала отсосать за троечку…

Так мне говорили. Так все вокруг считали. Так я считал!

А теперь напротив меня стоит взвинченная мать и говорит, что все это ложь. Что слухи эти сфабрикованы лишь с одной целью — избавиться от Алины.

Голова кругом:

— Ты вообще нормальная?!

— Эта девка не подходила тебе! — упрямо повторяет она, — вот Олесенька — совсем другое дело…

— Олесенька? — рявкаю я, — она тоже твоих рук дело?

— А что тебя не устраивает? Воспитанная, из хорошей семьи. С ней не стыдно на людях показаться. Мы с ее матушкой давно мечтали породниться.

Кажется, она реально не понимает, какую лютую дичь несет.

— Ааа, блин, — я зарываюсь ладонями в волосы и отворачиваюсь. Меня бомбит, — мам, да как так-то?! Как?

Я тогда чуть не сдох, пытаясь с корнем выдрать из себя Алину. Ночами не спал, кулаки в кровь об стены сбивал, а она…

— Это просто звездец какой-то!

— Звездец, как ты говоришь, был бы позволь я ей родить. Скажи спасибо, что с мамашей ее, дурой непроходимой, удалось договориться. Денег сунула, и она уволокла свою дочурку в ту дыру, из которой они выползли. Не сделай я этого, и твоя Алиночка принесла бы тебе в подоле подарочек, и пришлось бы всю жизнь лямку тянуть. А так отделался легким испугом. Неблагодарный!

— Что ты сделала? — у меня холодеет внутри: — Дала ей денег, чтобы что?

Она цыкает и недовольно закатывает глаза:

— Ой, Арсений, не включай дурака. Ты все прекрасно понимаешь. Аборт в вашем случае был единственным правильным вариантом.

Меня прибивает к земле. Так сильно, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Смотрю на нее и не могу поверить, что это равнодушное чудовище — моя мать.

— Все. Закрываем эту дурацкую тему. Пойдем пить чай, я испекла кекс…

— Мам… — с трудом сглатываю, — иди на хрен со своим кексом.

У нее глаза становятся, как блюдца:

— Арсений!

Резко развернувшись, иду прочь.

— Куда ты собрался? Арс! — Голосит она за моей спиной. — А ну вернись!

Я даже не притормаживаю. Воздух с хрипом вырывается из легких.

— Если ты снова к ней сунешься, я перестану с тобой общаться! Слышишь? И больше не позвоню!

— Не звони, — бросаю через плечо, — никогда. Я не отвечу.

Я захлопываю за собой калитку, из-за которой несется истеричное:

— Арсений, вернись!

* * *

От матери я уехал в таком состоянии, что руки тряслись. У хирурга, мать вашу, тряслись руки!

Пока топил педаль газа, она названивала раз двести. Я не отвечал, потому что контроль трещал по швам, еще немного и покрыл бы ее матом, и плевать, что обиделась бы. На все плевать.

В голове не укладывались масштабы звездеца, который она устроила, оправдываясь материнской заботой и любовью. А на деле, как с племенным быком: самку попородистее выбирала, а неугодную в утиль спустила. И срать ей на мое мнение. Главное отметка в родословной, и чтобы потом гордо говорить мол смотрите, сынка-то мой, какой молодец, не хухры-мухры и на хлам всякий не разменивается.

А сынка дурак. Ой, дура-а-а-ак.

Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил. Бесился, копил запал, подпитываемый фотками, слухами и Алининым нежеланием говорить «правду». Лучше бы один раз сорвался и устроил полноценное землетрясение, тогда бы все на поверхность вылезло. А я вместо этого оскорбленного интеллигента включил.

Любил ведь по-настоящему, чуть не сдох тогда. Отказаться от нее было все равно что без наркоза сердце ампутировать! И все равно повелся. Даже подумать не мог, что родная мать может учудить что-то подобное.

Я даже представить не могу, что чувствовала Алина. Каково ей было, когда все вокруг внезапно начало рушиться, вся жизнь под откос, и тот, кто должен был быть рядом и поддержать в трудную минуту, не дать захлебнуться — оказался не только причиной всех катастроф, но еще и первый отвернулся.

— Черт, — со всей дури хлопнул по рулю, оглушая загородную трассу надрывным ревом клаксона, — черт.

Я стараюсь не думать о последних словах, сказанных матерью. Стараюсь не даже не дышать в ту сторону, но выходит из рук вон плохо. Потому что стоит только представить как мать сует моей беременной девушке деньги, чтобы та разобралась с проблемой, как становится совсем хреново.

Вместо того, чтобы отправиться домой, я сворачиваю на окружную и еду к Алине. Я знаю, где она живет. Еще со старых времен намертво отпечаталось на подкорке, въелось так, что ничем не вытравишь.

Мне нужно увидеть ее. Не знаю, что скажу, не знаю, как в глаза буду смотреть, но отсиживаться права не имею. Из-за меня все.

Пока дорога вьется лентой среди леса, мне названивает не только мать. К ней присоединяется Олеся. То ли маман ее натравила, то ли сама чувствует, что запахло жареным. Ее тоже игнорирую. Красивая, неплохая, но не моя. С ней встречался — как на работу ходил. Вроде престижно, а эмоций ноль, и постоянно свербит на заднем плане чувство неудовлетворенности. Это была лишь попытка заменить, вытравить, найти стабильные отношения, которые затмят предыдущий болезненный опыт. Не затмили. Просто передышка, полная фальшивого удовлетворения.

Теперь я это понимал и злился на себя за попытку убежать от действительности. Но кто же знал, что она совсем не такая, как мне преподнесли.

— Дурак, — сильнее сжимаю руль, — кретин.

Крохотный городок встречает меня разбитыми серыми улицами. Невысокие дома жмутся друг к другу, на центральной площади, гордо светит вывеской один единственный торговый центр. Настолько убогий, что без слез не взглянешь.

Я переезжаю через небольшой мост и попадаю в ту часть города, где унылые пятиэтажки считаются небоскребами. Алина живет в одном из таких.

Притормозив возле знакомого дома, я не заезжаю во двор, а останавливаюсь со стороны улицы. Собираюсь духом и только после этого выползаю из машины.

Воздух здесь чище и пахнет липовым цветом.

Я прохожу через чистенький зеленый двор и останавливаюсь перед подъездом. Что дальше — не знаю. Раньше я довозил ее до дома, но ни разу она не приглашала меня зайти, объясняя тем, что семья у нее сложная. Я даже номера квартиры не знаю.

Поэтому звоню. И упорно слушаю грустные гудки, от которых щемит в подреберье.

Алинка не отвечает. Не хочет отвечать.

Я бы тоже не хотел, если бы узнал, что вся моя жизнь пошла коту под хвост из-за какого-то мажорика и его чокнутой мамаши, возомнившей себя вершительницей судеб.

После десятого звонка, приходит сообщение. Холодное и пустой, будто объявление на закрытой двери.

Я на работе. Говорить не могу.

Уверен, что может. Но не хочет.

Когда закончишь?

В шесть. Чего тебе надо?

Я порываюсь написать, что приехал и жду ее возле дома, но сдерживаюсь чтобы не спугнуть. С нее ведь станется — возьмет и вообще не придет. Поэтому останавливаюсь на нейтральном:

Поговорить хотел.

Что-то случилось с матерью?

Что-то случилось с нами…

С ней все в порядке.

Она замолкает, и уже кажется, что никогда ничего не ответит, но приходит новое сообщение.

Я позвоню тебе, когда будет время.

Хорошо. Буду ждать.

Это единственное, что сейчас в моих силах. Ждать, скрестив пальцы, и надеяться, что еще не слишком поздно.

Время тянется медленно. Секунды как будто упираются, не желая пропускать стрелку часов на следующий круг. Я изнываю, наматываю шаги вокруг ее дома, жду.

А потом…потом слышу голос.

Еще не вижу ее, но точно знаю, что это она. Смеется, разговаривает с кем-то. И от этого смеха у меня так сильно щемит, что начинает жечь в груди. Раньше мы много смеялись. Раньше вообще наша жизнь была гораздо ярче. Наверное, потому что были вместе.

Я замираю, как каменный истукан, жду ее появления. Еще пара бесконечно долгих секунд, и Алина выходит из-за угла, ведя за руку маленькую, румяную девочку.