Глава 50. Успех

Через месяц после презентации альбома я сижу в кабинете Филиппа Ковалёва и смотрю на цифры, которые он пишет маркером на белой доске.

— Десять тысяч прослушиваний за первую неделю, — говорит он, обводя кружком последнюю цифру. — Это отличный результат для дебюта. Без раскрутки, без радио, без телевидения — только соцсети и сарафанное радио.

— Десять тысяч — это много? — переспрашиваю я.

Филипп оборачивается, смотрит на меня поверх очков.

— Для поп-звезды — смешно. Для композитора-инструменталиста, которого никто не знает, — очень много. Твою музыку услышали, Настя. Она понравилась. Это факт, с которым придётся считаться.

Я сглатываю.

Считаться с успехом.

Как-то странно звучит. Я привыкла считать счета, подгузники, часы до следующего кормления. А тут — успех. Что-то большое, размытое, почти нереальное.

— Что дальше? — спрашиваю.

— Дальше — концерты. Маленькие, камерные. Клуб на двести мест в Питере. Зал на триста в Москве. Если пройдёт удачно — осенью тур по городам-миллионникам.

— Я не могу в тур, — выпаливаю я раньше, чем успеваю подумать. — У меня маленький сын.

— Я знаю. Мы возьмём няню в тур. Или твой муж может взять отпуск. Или мы оплатим билеты и для него. Решаемо.

Я молчу.

Решаемо.

Для него — да. Для меня — нет. Потому что Егор — это не «решалка». Это человек, которому нужна мама. Каждый день. Каждую ночь. Каждое кормление. Я не могу оставить его на неделю. Не готова.

— Я подумаю, — говорю я, как всегда.

Филипп вздыхает.

— Настя, я понимаю, что ты мать. Я понимаю, что семья важна. Но если ты сейчас не воспользуешься моментом — через полгода о тебе забудут. Музыкальный мир жесток. Сегодня ты новое имя, завтра — уже забытое.

— Я поняла. Спасибо за заботу.

Он смотрит на меня долго — так, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает.

— Ладно, — говорит он. — Думай. Но не больше недели. У нас контракт, Настя. Я вложил в тебя деньги. Я хочу их отбить.

Я киваю.

Выхожу из кабинета.

На улице — настоящая зима, с морозом и снегом, который хрустит под ногами. Я смотрю на белые хлопья и думаю о том, как быстро летит время.

Месяц назад я подписала контракт с Филиппом.

А сейчас? Сейчас я — человек, у которого десять тысяч прослушиваний. Которому предлагают тур. Который может стать известным.

Или не может.

Потому что самое главное в моей жизни — не прослушивания. Не концерты. Не слава.

А Егор.

Возвращаюсь домой. Игорь на кухне — варит суп. Егор лежит в шезлонге, смотрит на мобиль над головой и трогает подвески пухлыми ручками.

— Привет, — я целую Игоря в щеку, наклоняюсь к Егору, целую его в нос. — Как вы тут?

— Нормально, — Игорь помешивает суп.

Я смотрю на Егора — на этого маленького, розовощекого хулигана — и меня накрывает. Слезы, злость, радость, обида — всё сразу.

— Я соскучилась, — повторяю я. — А я была на встрече, где мне говорили про туры и прослушивания.

— Насть, — Игорь выключает плиту, подходит ко мне. — Ты не можешь быть везде одновременно. Ты мать, но ты ещё и музыкант. У тебя есть работа. Ты не сидишь с ним двадцать четыре на семь — и это нормально.

— Я хочу сидеть! — вырывается у меня. — Я хочу видеть каждое его изменение, каждую улыбку, каждый новый звук! Я не хочу пропускать его детство из-за какой-то музыки!

Игорь молчит.

Егор в шезлонге начинает хныкать — чувствует моё напряжение.

Я беру его на руки, прижимаю к груди, качаю.

— Прости, — шепчу я ему. — Мама просто устала. Мама не злится на тебя.

Игорь подходит, обнимает нас обоих.

— Послушай меня, — говорит он тихо. — Твой сын не запомнит, пропустила ты его первый зуб или нет. Он запомнит, счастливая ли ты. Любишь ли ты его. Есть ли у тебя силы на него. Если музыка высасывает из тебя все соки — бросай. Если она даёт тебе жизнь — продолжай. Но не вини себя за то, что ты не можешь быть идеальной. Идеальных мам не существует.

Я плачу.

В который раз за этот месяц.

Плачу, уткнувшись носом в его свитер, а Егор тыкает меня мокрым кулачком в щеку.

— Я не знаю, что делать, — говорю я. — Филипп предлагает тур. Через два месяца. На две недели. Я не могу оставить Егора на две недели.

— Почему не можешь?

— Он маленький!

— Он будет есть смеси. Он будет спать. Он останется со мной. И с твоей мамой. И с Виктором. И с Оксаной, если захочешь.

Я поднимаю голову.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я возьму отпуск на эти две недели. Мы переедем к твоей маме. Я буду с Егором круглосуточно. Он не останется без присмотра, без любви, без заботы. Я справлюсь, Настя. Ты веришь в меня?

Я смотрю в его глаза — спокойные, надёжные, без тени сомнения.

— Верю, — говорю я. — Но я буду скучать.

— Я знаю. И я буду скучать. Но ты должна это сделать. Для себя. Для своей музыки. И для него тоже — чтобы он вырос и знал, что его мама была не только мамой, но и человеком.

Я киваю.

Слёзы ещё текут, но внутри что-то успокаивается.

— Я соглашусь на тур, — говорю я. — Но с одним условием.

— Каким?

— Мы созваниваемся каждый день. Видеозвонок. Три раза в день. Утром, в обед и вечером. И если я увижу, что Егору плохо без меня — я бросаю всё и приезжаю.

— Договорились.

Мы обнимаемся втроём — я, Игорь и Егор — и суп на плите остывает, и за окном падает снег, и где-то далеко, в офисе Филиппа Ковалёва, уже готовят контракты на тур.

Всё меняется.

Всё остаётся на своих местах.

Вечером я звоню Оксане.

Она отвечает не сразу — слышно, что Вера капризничает.

— Алло? — её голос усталый, почти безжизненный.

— Привет, — говорю я. — Тяжёлый день?

— Вера плачет уже пять часов. Зубы, наверное. Я не знаю, что делать. Парацетамол не помогает, гели не помогают, папа уехал к вашей маме, я одна.

— Я приду.

— Настя, у тебя Егор.

— Егор с Игорем. Я приду, помогу.

Пауза.

— Ты серьёзно? Сейчас? Вечером?

— Сейчас буду.

Я не жду ответа. Кладу трубку, одеваюсь, целую Игоря.

— Я к Оксане. Вера плачет, она одна.

Игорь кивает.

— Я понял. Мы тут справимся.

Через час я открываю дверь ключами — Оксана дала мне запасной комплект на прошлой неделе, после того случая с Олегом — и захожу в квартиру.

Света нет. Только ночник в детской и слабый луч луны из окна.

— Оксана?

— Я здесь, — её голос из комнаты. — На кухне.

Я захожу на кухню и вижу её — сидит за столом, обхватив голову руками. На столе — пустая кружка, упаковка парацетамола, гели для дёсен, пустышка, несколько погремушек. Беспорядок, который бывает только у вымотанных матерей.

— Вера спит? — шепчу я.

— Заснула десять минут назад. Я боялась дышать, чтобы не разбудить.

— Молодец.

— Какая я молодец, — она поднимает голову, и я вижу её лицо — бледное, опухшее от слёз, с красными глазами. — Я ору на неё. Я не справляюсь. Я ненавижу себя за то, что не могу её успокоить.

— Кто на неё орёт? — я сажусь напротив.

— Я. Ору. Говорю: «Заткнись, ради бога, что тебе ещё надо?!» А она смотрит на меня и плачет ещё громче. Потому что ей нужна мама, а не монстр.

Я накрываю её руку своей.

— Оксана, посмотри на меня.

Она поднимает глаза.

— Ты не монстр. Ты уставшая мать. Это разные вещи.

— Я срываюсь на ней.

— Все срываются.

— Я не хочу быть как моя мать.

Я замираю.

Оксана никогда не говорит о матери.

— Расскажи, — говорю я тихо.

Она молчит. Долго. Так долго, что я думаю — не ответит.

— Моя мать меня била, — говорит она наконец. — Не сильно. Не так, чтоб синяки. Но шлёпала. Орала. Игнорировала. У неё была депрессия после родов, потом она лечилась, потом снова срывалась. Я не помню её счастливой. Только усталой. Злой. Одинокой. Она умерла, когда мне было двенадцать. И я помню, что первое чувство, которое я испытала — было облегчение. Потому что она больше не сможет меня бить.

У меня слёзы текут по щекам.

— Оксана…

— Я не хочу, чтобы Вера когда-нибудь так обо мне подумала. Я не хочу, чтобы она боялась меня. Но иногда я слышу в своём голосе мамин. Когда ору. Когда срываюсь. И мне становится так страшно, что хочется сбежать из собственного тела.

Я встаю, подхожу к ней, обнимаю.

Она не сопротивляется. Просто замирает, а потом — медленно, как в прошлый раз — кладёт голову мне на плечо.

— Ты не она, — говорю я. — Ты другая. Ты осознаёшь свои ошибки. Ты их видишь. Ты хочешь быть лучше. А она — не хотела. Или не могла. Неважно. Главное — ты можешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты плачешь сейчас. Потому что ты боишься за неё. Потому что ты позвала меня, когда стало тяжело. Ты не одна. А она была одна. Это главное отличие.

Оксана молчит, но её плечи перестают дрожать.

Мы сидим так долго — на кухне, в темноте, за окном декабрь, снег, мороз, а здесь, на девятом этаже, две женщины, которые когда-то ненавидели друг друга, обнимаются.

Странная жизнь.

Вера просыпается в час ночи.

Я слышу её плач из комнаты, иду туда, беру на руки. Девочка пахнет молоком и детством, она горячая — зубы, точно зубы.

— Тише, маленькая, — шепчу я. — Тётя Настя здесь.

Вера смотрит на меня — Оксаниными глазами, Олеговым носом — и плачет тише. Я качаю её, хожу по комнате, напеваю свою колыбельную — ту, с которой всё началось.

И она затихает.

Совсем.

Прижимается ко мне, засовывает кулачок в рот и засыпает.

Оксана стоит в дверях, смотрит.

— Как ты это делаешь? — шепчет она.

— Что?

— Успокаиваешь её. Меня. Всех вокруг.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Музыка, наверное.

Оксана усмехается — грустно, но уже без горечи.

— Дурацкая магия.

— Работает же.

— Работает.

Я перекладываю Веру в кроватку, она даже не просыпается. Только вздыхает во сне и поджимает ножки.

— Иди спать, — говорю я Оксане. — Я побуду здесь ещё немного.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Иди. Ты устала.

Оксана колеблется секунду, потом кивает и уходит в спальню.

Я сажусь в кресло рядом с Верой и смотрю на неё.

Спящая девочка.

Дочь мужчины, который меня предал. Дочь женщины, которая пыталась разрушить мою жизнь.

И я чувствую к ней только любовь.

Потому что дети не отвечают за грехи родителей.

Потому что Вера — не Олег и не Оксана. Она отдельный человек. Маленький. Беззащитный. Которому нужна забота.

Я глажу её по головке, поправляю одеяло, и думаю о том, что, может быть, когда-нибудь она узнает эту историю. Что её тётя — музыкант, который играл ей колыбельные. Что её мама и тётя когда-то враждовали, а теперь пьют чай на кухне в час ночи.

Мир странный.

И прекрасный.

И заслуживает того, чтобы в нём было больше любви.

Утром я просыпаюсь в кресле. Шея затекла, спина болит, но Вера спит — всё ещё спит, уже пять часов подряд.

Оксана выходит из спальни, заспанная, растрёпанная.

— Ты всю ночь здесь просидела?

— Похоже на то.

— Ты ненормальная.

— Ты уже говорила.

Она садится на пол рядом с креслом, смотрит на дочь.

— Она спала?

— Всю ночь. Я не слышала ни звука.

— Ты её заговорила. Своей колыбельной.

— Может быть.

Оксана молчит. А потом говорит — тихо, почти неслышно:

— Знаешь, Настя… я тебя ненавидела. По-настоящему. Жестоко. Мне казалось, что у тебя есть всё, чего нет у меня. Мать. Талант. Способность любить. А у меня — пустота. Я думала, если отнять у тебя Олега, я стану счастливее. Но я не стала. Я стала только злее.

— Я знаю.

— А теперь… я не знаю, что я чувствую. Не ненависть. Не любовь. Что-то другое. Благодарность, наверное. За то, что ты не ушла. Не бросила. Пришла ночью, когда я позвала.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты моя сестра, Оксана. Не по крови. По жизни. По тому, что мы пережили. По тому, что нас связало. Я не выбирала тебя. Но теперь ты — моя семья.

Оксана смотрит на меня долго. Так долго, что я вижу, как её глаза наполняются слезами — медленно, как чаша, которая переполняется.

— Спасибо, — шепчет она.

— Не за что.

Мы сидим так — в детской, на рассвете, под аккомпанемент Веркиного сопения — и не говорим больше ни слова.

Потому что уже всё сказано.

Домой я возвращаюсь в девять утра.

Игорь уже не спит — кормит Егора из бутылочки, смотрит новости по телевизору без звука.

— Ну как? — спрашивает.

— Всё хорошо. Вера зубы режет. Оксана устала. Я осталась на ночь, чтобы она смогла немного отдохнуть.

Игорь кивает — без осуждения, без ревности, без вопросов.

— Ты молодец.

— Я просто сделала то, что нужно.

Он передаёт мне Егора. Я беру сына, прижимаю к груди, вдыхаю его запах.

— Соскучилась, — шепчу я.

Егор улыбается — беззубой, щербатой улыбкой, от которой у меня останавливается сердце.

— И я по тебе, — говорю я ему. — Всегда.

Игорь встаёт, подходит, обнимает нас.

— У нас сегодня день, — говорит он. — Никуда не едем. Ничего не делаем. Просто сидим дома. Втроём.

— А музыка? — спрашиваю я.

— Музыка подождёт. А мы — нет.