Глава 11.

Вероника

Когда входная дверь закрывается за Прокудиным, вместе с ним из квартиры будто уходит кислород.

Я сижу на краю стула, и воздух в груди ходит рваными рывками, словно застревает где-то между горлом и лёгкими. Тишина давит. Даже тиканье кухонных часов ощущается как удары молота по вискам.

Шесть лет я строила жизнь, слой за слоем, словно выплетала хрупкую паутину. И вот сейчас одно неловкое движение, – и она рвётся, осыпаясь липкими нитями мне на плечи. Всё, что казалось прочным, оказывается иллюзией.

Верить Назару или нет? Головой я должна отталкивать его, отрезать, поставить железный щит. Но сердце – предатель, оно бьётся так быстро, будто узнало правду ещё до меня.

Вспоминаю: тот день, когда он впервые вошёл в наш офис как генеральный. «Женат», – с разочарованием шепнула Маша Летова. Девчонки уже всё выяснили про личную жизнь нового начальника.

Я улыбнулась, сделала вид, что это меня не касается, но внутри разлилась боль как от ожога. А когда выяснилось, что жена всё-таки не Оксана Шубина, будто легче стало дышать. Но неприятный зуд остался, как заноза под кожей.

Не удержалась, рылась в сети, разглядывала фотографии. Жанна. Старше Назара на четыре года, ухоженная, с отполированной косметологами кожей. Но в глазах её проступал возраст: его скальпелем хирурга не отрежешь.

И у них не было детей. Это стало моим спасением. Я жила этой мыслью: Назар не стал отцом с ней. Значит, может быть, страдал. А я… справлялась сама.

А теперь? Теперь у него есть дочь. И вопрос: впустить ли его в нашу жизнь? Или выдворить снова, пока не поздно?

***

Мы ужинаем. На столе куриные котлеты, макароны, огурцы, но для меня вся эта еда словно пластмассовая. Куски комком встают в горле. Я жую, глотаю воду, а она будто превращается в песок и царапает.

Надя возбуждённая, болтает ногами под столом как маятником. Её счастливый смех разрывает тишину.

– Мама, а можно я завтра всем в садике скажу, что ко мне папа приехал? – голос как колокольчик, ясный, звонкий.

Роняю вилку. Металл ударяется о тарелку, и звон отдаётся в голове.

– Надя… – слова рвутся наружу, но тут же ломаются, становятся хрипом. – Давай пока… не будем никому рассказывать, ладно?

Она удивлённо моргает, хмурит брови.

– Почему? Я же хочу! У меня теперь есть папа, как у других ребят!

Моё сердце падает куда-то в живот. Она так легко, так безоговорочно приняла его.

А я… я чувствую ревность, липкую и горькую, как недоваренный кофе.

Разве справедливо? Шесть лет я одна поднимала её, ночами сидела у кровати с градусником, отпаивала чаем при кашле, рассказывала сказки, когда она боялась темноты. А он появился – и сразу папа.

– Он же хороший, да, мама? – глаза ребёнка сияют.

Слишком больно смотреть в эту безобидную веру. Кажется, что Прокудин играет. Наиграется в отца, исчезнет, а Надя останется с дырой в груди вместо сердца…

– Он твой папа, – шепчу, и голос дрожит. – Но нужно время…

– Время для чего? – дочка искренне недоумевает. Для неё всё просто: папа приехал – значит, навсегда.

А я знаю: может быть хуже. Гораздо хуже.

Не факт, что Назар разведётся. Помня фотографии его жены, я понимаю, что она может заартачиться с разводом.

Жанна не та женщина, которая позволит себя унизить быстрым разрывом отношений. Прокудину придётся жить на две семьи. И это раздавит нас обеих.

– Мам, – Надя наклоняется ближе, глаза горят, щёки пылают. – Ну, пожалуйста! Я хочу! У меня тоже папа есть! Почему нельзя?

Она хлопает ладошками, как птичка, собирающаяся взлететь.

А я чувствую, как внутри что-то рвётся. Невидимая струна.

Её радость для меня – нож. Я хочу сказать «да», но язык не слушается. Вместо этого разрастается отчаяние.

Смотрю на дочь и понимаю: я не могу защитить её от будущей боли. Он уже здесь, он уже коснулся её сердца. И если уйдёт – унесёт его с собой.

Грудь сжимает так, что становится трудно дышать. Я улыбаюсь сквозь слёзы, обнимаю Надю и шепчу в волосы:

– Доченька… не спеши. Пожалуйста, не спеши.

Но она смеётся, дёргает ножками и повторяет:

– Всем завтра расскажу! У меня есть папа! Настоящий! Живой!

И я знаю: остановить её я уже не смогу.

Утро начинается с тяжести в груди. Я выхожу из машины, и холодное дыхание асфальта тянется от земли, пробирая через тонкие каблуки.

Иду к офису, как к виселице. Кажется, что каждый шаг отдаётся в рёбрах глухим звуком.

В голове только одна мысль: Назар не остановится. Сегодня он непременно продолжит разговор. Может, вечером и вовсе появится у моей двери с вещами, как будто всё решено. И от этого внутри у меня всё сжимается: сердце, лёгкие, даже кожа превращается в шагреневую...

В кабинете открываю ноутбук, заставляю себя смотреть на таблицы. Цифры сливаются, текут, как чернила на мокрой бумаге. Я щурюсь, моргаю, но перед глазами снова и снова вспыхивает лицо Назара.

И страх перемен, к которым я не готова.

Уже почти перестаю дышать, когда дверь открывается без стука.

Леонид Астахов.

Он заходит уверенной походкой, словно хозяин. Рыжие волосы блестят в солнечном луче, прорезавшем жалюзи. В руке кружка с кофе, он её любезно ставит передо мной, как делал много раз.

– Привет, – произносит слишком бодро после вчерашнего, под глазом и на скуле синяки. Не спрашивая разрешения, придвигает кресло и садится рядом.

Я напрягаюсь, отодвигаюсь чуть в сторону, но он сокращает дистанцию. Его колено почти касается моего. А потом неожиданно, тяжело его ладонь накрывает мою.

Вздрагиваю. Кожа мгновенно становится чужой под его пальцами. Сухо, жарко, хочется выдернуть руку. Но он улыбается, будто ничего особенного не произошло.

– Ника, я всё продумал, – голос друга звучит глухо, как будто он боится, что кто-то подслушает. – Тебе нужно написать на Прокудина заявление.

– Какое заявление? – меня едва слышно.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, и я не могу её выдернуть – слишком резким получится жест, Астахова это обидит.

– В полицию. О домогательствах, – жёстко выговаривает. Смотрит при прямо, глаза блестят опасным азартом. – Никто особо копаться не станет. Секретарь подтвердит, что он тебя часто вызывает. Все видят, что выходишь от него на нервах. Назара вышибут. А может и посадят, если нам повезёт.

Я чувствую, как леденеет спина. Кажется, кресло подо мной тоже холодеет, будто оно из металла и кабинет вдруг превратился в морозильную камеру.

– Лёня, – шепчу. – Ты в своём уме?

Мне и правда кажется, что Астахов слегка не в себе. Последствия сотрясения мозга? Бессонная ночь? Как в его голову могли прийти подобные мысли?

– Вполне, – его пальцы ещё раз едва ощутимо поглаживают мою ладонь. – Это наш шанс. Только представь: ты избавишься от бывшего мужа навсегда.

Я смотрю на него и понимаю: всё это время он носил маску. Друг, помощник, человек, которому можно доверить мелочи жизни. А сейчас – чужой.

Чужой и жадный до чужого краха.

Резко вытаскиваю руку из захвата.

– Нет. Я на это не пойду.

На его лице что-то дёргается. Желваки ходят, губы превращаются в прямую узкую полоску.

– Жалеешь его? – почти рычит. – А он тебя пожалел, когда бегал по бабам?

Сглатываю, сердце обрывается, но голос ровный:

– Он не бегал.

– Это он тебе сказал? – Леонид наклоняется ближе, его лицо в паре сантиметров от моего. – Ты и поверила? Дыма без огня не бывает. Не будь дурочкой, Ника. У нас есть возможность вышибить его из кресла и из твоей жизни. Подумай о дочери. Нужен ли Наде такой отец?

Я смотрю в его глаза и впервые вижу там не заботу, а грязное торжество и какую-то незнакомую жажду.

Он наслаждается этим. И от этого внутри меня поднимается тошнота.

– Лёня… – почти шепчу. – Я не буду лгать. Пусть он враг, пусть мне больно и страшно, но я не опущусь до такого.

Он резко встаёт, кресло отъезжает с противным скрипом, и я чувствую облегчение.

Кровь приливает обратно к моим пальцам. Понимаю, что всё это время они были онемевшими.

– Ты дура, – бросает зло Астахов.

И в следующее мгновение дверь хлопает так, что стекло в шкафу звенит.

Я остаюсь одна. Лучи солнца скользят по столу, и мне кажется: его рыжие волосы ещё горят за дверью, пылают гневом в этом свете.

А у меня дрожат руки. И я впервые понимаю: я боюсь не только Назара.

Я боюсь и тех, кто рядом. Вот таких волков в масках «друзей», готовых рвать врагов на части, чтобы получить меня в качестве трофея…