Глава 34.

Назар

Родильный зал напоминает мне время, проведённое в больнице. Тот же белый потолок, светлые стены, запах антисептика, гудение ламп и приборов.

Но сейчас я рад, что здесь нахожусь.

Стою рядом с Вероникой, которая лежит на специальном кресле. На уровне живота перегородка, чтобы скрыть от меня не слишком презентабельную часть процесса.

Держу жену за руку и чувствую, как каждая её судорога проходит по моим жилам, будто у нас одно тело на двоих.

– Дышим, Вероника Андреевна. Глубоко. Не замираем, – голос пожилого врача ровный, спокойный, будто ничего особенного не происходит.

А у меня сердце пляшет, как отбойный молоток на асфальте. В крови курсируют лошадиные дозы адреналина, будто я выпил цистерну кофе и теперь готов пробежать длинную дистанцию.

Вероника вся в поту, волосы прилипли к вискам, губы побелели. Глаза – сосредоточенные, покрасневшие от натуги, чуть безумные.

Она дышит часто, как марафонец на финише, и цепляется за мою ладонь так, что костяшки трещат.

– Давай, детка, – шепчу ей, склонившись ближе. – Поднажми! Ты сможешь. Я здесь, рядом с тобой.

Она смотрит на меня сквозь пот и боль. Грудь топит жалость, но я гоню её прочь: не время для сантиментов, на кону жизнь нашего ребёнка.

– Назар, я устала... я больше не могу... – протяжно стонет моя девочка. И тут же переходит к угрозам:

– Ты потом месяц будешь всё сам делать: готовить, стирать, гладить и… – она снова тужится, выдыхает, – и ночами к малышу вставать!

– Обязательно, – усмехаюсь сквозь паническую дрожь. – И даже подгузники менять.

Врач наблюдает за монитором КТГ. Линия сердцебиения пляшет, потом вдруг… падает.

– Пульс ребёнка снижается, – спокойно, но с оттенком тревоги говорит он. – Вероника Андреевна, ещё одна потуга. Если не получится – едем в операционную.

Я слышу только одно слово: операционная.

Холод пробегает по спине.

– Ника, соберись! Давай, моя хорошая, – шепчу в макушку, обхватив жену за плечи и немного приподнимая спину. Чувствую, как дрожит её тело. Она краснеет, в склерах лопаются сосуды, губы сжаты в тонкую линию.

Пытаюсь взбодрить:

– Давай вместе, любимая! Что есть силы: раз, два, три…

Ника рычит, низко, по-звериному, наклоняется вперёд, а я вместе с ней выдыхаю сквозь зубы.

– Головка вышла! – выкрикивает акушерка. – Давайте, Вероника Андреевна, ещё чуть-чуть!

– Давай, Ника! – кричу, как полоумный. – Обещаю делать всё, что попросишь, только поработай ещё немного, детка!

Она хрипит:

– Прокудин… если я выживу, в следующий раз ты сам будешь рожать!

Лицо красное, как помидор. На виске бьётся жилка. Под губой камельки пота, похожие на крупную росу.

– Договорились! – выдыхаю. – Мне и сейчас кажется, что рожаю вместе с тобой. Давай, три… два… один… Поехали!

Она собирает в себе всё, что осталось, и тужится. Из последних сил. Будто это последнее, что она может сделать на этом свете.

На мгновение время останавливается – и вдруг воздух разрывает чистый громкий детский крик.

Он настолько пронзительный, что я глохну. Будто проваливаюсь под воду и уже оттуда едва различаю звук.

Стою, ошарашенный происходящим. Ноги ватные, в голове карусель, по вискам льётся пот.

– Мальчик, – говорит доктор улыбаясь. — Поздравляю, родители!

Акушерка принимает его, быстро вытирает, заворачивает в пелёнку.

– Богатырь! Четыре сто! Немудрено, что мамочке пришлось попотеть.

Я оборачиваюсь – Вероника лежит, откинувшись на подушку. Лицо бледное, но улыбается.

К лицу прилипли мокрые пряди, выбившиеся из-под шапочки, глаза блестят от слёз и облегчения.

Вытираю ладонью глаза, тоже чертовски мокрые. Подхожу, целую её в висок.

– Спасибо, родная… спасибо за сына. Люблю тебя!

Она закрывает глаза, шепчет:

– Назар… он кричит громче тебя. Похоже, я накаркала, когда обещала тебе вредного и шумного малыша.

Я смеюсь, хотя голос срывается.

Акушерка подходит и осторожно передаёт мне свёрток.

– Держите, папа.

Малыш тяжёленький, тёплый, пахнет чем-то новым, чистым. Я прижимаю его к груди. Смотрю на сморщенное личико, крошечный нос, кулачки, сжимающиеся в воздухе. Наклоняюсь и касаюсь губами лба.

– Мой. Сын…

Ком застревает в горле. Голос дрожит. Еле сглатываю волнение.

– Вадим Сергеевич, – обращаюсь к врачу, не отрывая взгляда от малыша, – а там случайно ещё одного нет? Может, где-то спрятался?

Врач смеётся:

– Нет, Назар Сергеевич, только послед. За ещё одним через пару годиков приходите. Будем ждать.

Вероника открывает глаза и сверкает ими:

– Прокудин, даже не думай!

Я подмигиваю врачу:

– Не исключено, что явимся раньше.

Через полчаса Веронику переводят в послеродовую палату.

Я иду рядом, несу сына. Она лежит на каталке, усталая, но счастливая.

Укладываю сына в люльку, помогаю Веронике лечь на кровать. Затем сажусь рядом, кладу малыша ей на грудь.

Он замолкает почти сразу, зарывается лицом в материнскую кожу. И вдруг всё становится таким простым и правильным.

Смотрю на них и понимаю, что именно ради этого стоило пережить всё: боль, потери, падение.

Вероника смотрит на меня, улыбается:

– Ну вот, Назар Сергеевич, теперь вы официально папа во второй раз.

– Папа, муж, водитель, нянька, повар – и всё, что попросишь, – шепчу, целуя её руку.

Она смеётся тихо, устало, счастливо. А я смотрю на них обоих – и чувствую, как тесно в груди.

Похоже, это любовь, которая не вмещается в тело.

Я наклоняюсь, касаюсь губами её лба, потом головы малыша. Шепчу:

– Мои. Родные. Любимые.

И впервые за долгое время не боюсь ни будущего, ни себя, ни жизни.

Потому что абсолютно счастлив...