36

Руки дрожат. Я пытаюсь успокоиться, но внутри всё клокочет — смесь ярости, предательства и горькой, унизительной жалости к себе.

— Ты не шутишь? Арсений прилетел?! — в трубке взволнованный, почти истеричный голос Елены Ивановны. — Это не шутка?

Я мысленно хмыкаю. Как же она хорошо играет. Это материнское удивление, эта радость — высший пилотаж. Я даже на пару секунд начинаю верить её растерянности и искреннему недоумению.

— Да, — отвечаю я, нащупывая наконец коробку со специями в глубине ящика. — Представляете, прилетел. Я сама его не ждала. Никого не предупредил.

— Никого не предупредил! — охает Елена Ивановна, и в её голосе — укоризна, которую она не может скрыть. — Даже мне не позвонил! Сразу к вам, сразу к вам!

— Нет бы по пути заехать к мамочке любимой, — фыркаю я, высыпая на ладонь паприку и сушёный чеснок.

Запах острый, пряный, щекочет ноздри.

— Конечно, зачем нужна ему мамочка, — цыкает она в ответ, и я слышу, как в её голосе наигранная обида.

— Сейчас поехал за Павликом, — поясняю я, прижимая телефон плотнее к уху плечом и начиная натирать специями холодную, скользкую кожу курицы. Пальцы липнут.

Делаю небольшую паузу, вздыхаю, вкладывая в этот звук всю возможную неловкость.

— И очень неудобно вышло, — начинаю я, играя для Елены Ивановны женское смущение. — У меня в гостях Руслан. Я попросила его починить кран… — Снова пауза, будто мне трудно подобрать слова. — В общем, очень неловко вышло.

— Руслан, значит, у тебя был? — её голос становится разочарованным, в нём проступают нотки злости и ревности, но сейчас она явно переигрывает.

Её материнская ревность по отношению ко мне и Руслану — дешёвый спектакль.

— И я решила сегодня приготовить ужин, — продолжаю я, откладывая курицу в специях на противень и иду к раковине помыть руки от специй и соли. — И думаю, что вам, Елена Ивановна, тоже стоит присутствовать на сегодняшнем ужине.

Да, моя бывшая свекровь просто обязана быть здесь.

Во-первых, я хочу посмотреть в её бессовестные глаза. Увидеть, как она будет вертеться за столом между Арсением и Русланом, которого она так подло подослала ко мне, чтобы пробудить в сыне ревность.

Во-вторых, она должна услышать от Арсения прекрасную новость, что снова станет бабушкой. И я в этот момент хочу узреть её лицо. Её панику.

Я хочу видеть всех участников этого грязного спектакля, который она организовала.

— Милая, как-то всё внезапно, — вздыхает Елена Ивановна. — У меня сегодня встреча с давней знакомой… — Она делает паузу, ожидая, что я начну её уговаривать. Не дождавшись, продолжает: — Ну, ладно, я, наверное, эту встречу перенесу. Я тоже хочу, в конце концов, увидеть сына. И сама… хочу лично познакомиться с этим Русланом. А то я о нём от тебя столько слышала и сама не знаю, что там за мужчина. Вдруг там какой-нибудь… альфонс.

Я тем временем достаю картофель из холодильника.

— Да, приеду.

Я прикладываю телефон к другому уху, с силой разрываю пакет с картофелем. Клубни, холодные и землистые, вываливаются в раковину с глухим стуком.

— К тому же, у Арсения будет для вас очень важная и хорошая новость, — расплываюсь я в улыбке, которую она не видит, но наверняка слышит в моём голосе. Я подхватываю первый картофель, шершавый и тяжёлый. — Я считаю, что вы должны присутствовать.

— Что еще? — капитулирует моя бывшая свекровь. — Случилось чудо и Настя исчезла?

И я сбрасываю звонок. Кладу телефон на край стола. Закрываю глаза на несколько секунд и делаю глубокий, дрожащий вдох. Мне нужно успокоиться. Но я злюсь.

И злюсь я не на лживого Руслана и не на обманщицу-свекровь, а на себя. За глупость. За то, что могла поверить, что я могу быть кому-то нужна. Что кто-то может полюбить меня просто так. Кто-то может заботиться.

— Дядя Руслан так старательно чинит ступеньки, — на кухню проскальзывает Аришка и садится за стол. Кладёт перед собой альбом и коробку с цветными карандашами. Поднимает на меня серьёзный, испытующий взгляд. — Мамочка, он тебе сильно-сильно нравится?

Боже мой, как я не хочу сейчас лгать своей дочери. Я уже готова ей признаться, что дядя Руслан — лжец и обманщик, что он теперь мне совсем-совсем не нравится и что я не против закопать его в саду под той самой беседкой, но Аришка не даёт мне ответить.

Она тяжело вздыхает, глядя на меня, и говорит:

— Мне дядя Руслан не нравится. Но… — она хмурится, — это потому, что я люблю папу. Но я постараюсь привыкнуть к нему.

«Привыкнуть». Я повторяю это слово про себя и прячу руки под столом, сильно щипаю себя за запястье. Острая боль отвлекает от подкативших к горлу слёз.

— А то нечестно, — продолжает Арина, её большие, умные глаза видят меня насквозь. — У папы есть Настя, и будет ребёночек. И тебе надо… — она пожимает плечиками, — наверное, тогда ты будешь чаще улыбаться.

Но тут её лицо снова становится серьёзным, даже суровым.

— Но я не обещаю, что буду хорошей… с дядей Русланом. Вот.

Я медленно опускаюсь на стул напротив. Прижимаю ладони тыльной стороной к глазам.

Медленно выдыхаю через полуоткрытые губы.

— Аришка, всё сейчас так сложно, — шепчу я, и голос мой предательски дрожит.

— Зато папа приехал, — безжалостно констатирует дочь. Она берёт красный карандаш и открывает альбом. Смотрит на меня с хитринкой, в которой я вдруг вижу тень моей бывшей свекрови. — Вот не было бы у тебя дяди Руслана, он так бы и остался в Лондоне. А так — приехал. — Она расплывается в улыбке. — И ты его накормишь вкусной курочкой.

Арина начинает выводить кончиком карандаша сердечко. Потом ещё одно. Потом одно побольше, другое поменьше. Снова поднимает на меня взгляд, подпирает ладошкой щёку и улыбается.

— Наверное, он вернётся в Россию. Чтобы самому мне готовить какао. — В её глазах — настоящий, детский восторг. — А то ведь я заставлю дядю Руслана готовить мне какао.

Точно. Сейчас в моей дочери говорить хитрость ее бабушки.

— Вот как? — я не могу сдержать короткий, горловой смешок. — Прямо заставишь?

— Угу! — решительно кивает Арина. — А ты… — её голос становится таинственным, — ты сегодня приготовь самую-самую вкусную курочку на свете. Чтобы папе… стало грустно.

В этот момент на кухню заходит Руслан. Он ставит на пол у стола чемоданчик с инструментами. Его лицо покраснело от усилий, на лбу испарина.

— Беседку починил, — объявляет он и протягивает ко мне руку. На ладони — несколько мелких, но заметных заноз. — Пару заноз вогнал. Дай аптечку.

И он снова улыбается. Той самой уютной, согревающей улыбкой, от которой у меня таяло сердце и растекалось лужицей.

Сейчас же я чётко вижу манипуляцию. Он ждёт, что я достану аптечку и сама, с нежностью, займусь его натруженными руками.

Но я сыграю по его правилам. У меня ведь есть план — использовать его же на этом ужине, чтобы вывести на чистую воду и его, и Арсения, и мою бывшую свекровь.

Поэтому я встаю. Лезу в шкафчик у холодильника, где хранится зелёная пластмассовая аптечка. Оборачиваюсь к нему, и на моём лице — та самая мягкая, почти влюблённая улыбка, которую он от меня ждёт.

— Садись, — говорю я тихо. — Сейчас чайная фея починит тебя.

— Мама пофеячит, — вздыхает Арина и рисует новое сердечко. — Лишь бы папа феячить не стал.