4 глава

Спа-центр встречает меня запахом эвкалипта и теплым полумраком. Воздух здесь другой — густой, влажный, пропитанный эфирными маслами и обещанием покоя. Приглушенный свет льется откуда-то снизу, из-под деревянных панелей, и все вокруг кажется мягким, размытым, нереальным.

После лыж и падения все тело гудит — больно, но приятно и правильно. Мышцы ног отзываются на каждый шаг тянущей усталостью, той самой, что напоминает: ты живая, ты двигалась, ты что-то делала. Бедро, правда, ноет там, где приложилась при падении — тупая, пульсирующая боль, которая вспыхивает при каждом неловком движении. Но это мелочи. Мелочи по сравнению с тем, как ноет внутри — там, где раньше было что-то целое, а теперь зияет рваная дыра.

— Добро пожаловать, — девушка на ресепшене улыбается так безмятежно, будто в мире не существует предательства, измен и рыжих бухгалтерш с идеальным маникюром. У нее гладкое лицо и ясные глаза человека, которому никогда не врали три года подряд. — Какую программу желаете?

Программу «забыть последние три года», пожалуйста. Программу «стереть память и начать заново». Программу «вернуть себя ту, что была до него» .

— Что-нибудь расслабляющее, — говорю я вслух, и голос звучит почти нормально. Почти. — На пару часов.

Она кивает, выдает мне пушистый халат — белый, невесомый, пахнущий свежестью и лавандой, — полотенце и ключ от шкафчика. Металл холодит ладонь.

Хаммам.

Горячий пар обволакивает кожу мгновенно, жадно, как объятие, по которому скучал. Проникает в легкие — первый вдох обжигает, второй уже мягче, третий — как шелк. Тело расслабляется против воли, мышцы сдаются одна за другой, и я чувствую, как что-то внутри — какой-то узел, стянутый до предела — начинает медленно распускаться.

Я лежу на теплом мраморе. Камень гладкий, нагретый. Он принимает мое тело, поддерживает, держит. Смотрю в потолок, где клубится белесая дымка, закручивается спиралями, исчезает и появляется снова. Как мысли. Как воспоминания. Как все то, от чего я пытаюсь сбежать.

Три года.

Мысль приходит сама, непрошеная, пробивается сквозь пар и тишину.

Три года ты строила жизнь вокруг него. Подстраивалась — как вода, что принимает форму сосуда. Уступала — в мелочах сначала, потом в важном. Становилась меньше — чтобы он казался больше. Сжималась, скукоживалась, пряталась в тень.

Закрываю глаза. Веки горят — от пара или от того, что за ними.

Вспоминаю, как отказалась от поездки в Барселону с подругами — потому что Игорь не любил, когда я уезжала без него. «Я буду скучать», — говорил он, и это звучало очень ласково и трогательно. А было — клеткой. Как перестала ходить на танцы — потому что ему не нравился мой партнер. «Он на тебя так смотрит…», — говорил Игорь, и в его голосе слышалась ревность. Я думала — это забота. Это был контроль. Как научилась готовить его любимые блюда — пасту с морепродуктами, стейки средней прожарки, тирамису — и разлюбила свои. Я даже не помню теперь, что любила я. Что-то острое? Что-то сладкое? Кем я была до него?

Как стала удобной?

Удобной, как домашние тапочки. Как любимый диван. Как что-то, что всегда рядом и никогда не возражает.

Пар щиплет глаза. Или это снова слезы — горячие, злые, рвущиеся наружу?

«Хватит, — говорю я себе. Мысленно. Твердо. Почти вслух. — Хватит растворяться в ком-то. Хватит быть отражением. Хватит существовать только в чужом свете.»

Сажусь. Голова кружится от жара, капли стекают по спине, по рукам, по лицу — не разберешь уже, пот это, конденсат или слезы. Пар клубится вокруг, и я чувствую себя в коконе — теплом, безопасном, только моем. Здесь нет никого. И это тоже хорошо.

С сегодняшнего дня — буду жить только для себя.

После бассейн.

Вода прохладная после хаммама — почти холодная, шоковая. Я вздрагиваю, погружаясь, и воздух выходит из легких коротким вскриком. Кожа покрывается мурашками, сердце замирает на мгновение, а потом — потом начинает биться быстрее, живее, яростнее.

Отталкиваюсь от бортика. Тело вспоминает движения само — руки загребают воду, ноги работают ритмично, голова уходит под поверхность и выныривает, уходит и выныривает.

Вода пахнет хлоркой.

С каждым гребком что-то отпускает внутри. Какой-то узел, какой-то зажим, какой-то страх, который сидел так глубоко, что я уже не замечала его.

Игорь не умел плавать. Точнее — не любил воду, потому что «выглядел в ней нелепо». Его волосы — тщательно уложенные, залитые гелем — мокли и обвисали, и он ненавидел это. И я перестала ходить в бассейн. Зачем, если не с кем? Зачем делать что-то одной, если можно... не делать?

А теперь — плыву. Одна. И мне хорошо.

Вода несет меня, держит, обнимает со всех сторон. Она не спрашивает, почему я плачу. Она не ждет объяснений. Она просто — есть. Поддерживает и готова смыть твои слезы…

«Тебе не нужен кто-то, чтобы делать то, что ты любишь, — думаю я, переворачиваясь на спину. Потолок плывет надо мной. Вода затекает в уши, и мир становится глухим, мягким, безопасным. — Ты никогда не нуждалась. Ты просто... забыла.»

Лежу так — раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как вода держит меня на поверхности. Держит. Не отпускает.

И впервые за двое суток я чувствую что-то, похожее на покой. Хрупкий, тонкий, готовый разбиться от неосторожного слова — но настоящее.

После на массаж.

Руки массажистки — сильные, уверенные, теплые — находят узлы раньше, чем я успеваю о них сказать. Она надавливает — и боль вспыхивает, острая, пронзительная, а потом отступает, сменяясь волной облегчения. Я почти мурлычу от удовольствия, утыкаясь лицом в мягкое отверстие массажного стола.

— Много напряжения, — говорит она, ее голос звучит откуда-то сверху, из другого мира. — Особенно здесь, в плечах. И здесь, между лопатками. Сидячая работа? Стресс?

— Можно и так сказать.

Можно сказать «предательство». Можно сказать «три года вранья». Можно сказать «рыжая бухгалтерша с идеальным маникюром». Но «стресс» — короче.

Она хмыкает понимающе — так, будто слышала эту историю сотню раз, и еще сотню услышит — и продолжает работать. Ее пальцы находят точку под лопаткой, надавливают, и я чувствую, как что-то внутри — что-то, что я держала слишком долго — начинает отпускать.

Закрываю глаза.

Встретить Новый год без предателя. Мысль неожиданно кажется не горькой, а... правильной? Как решение уравнения. Как ответ на вопрос, который боялась задать. Встретить Новый год без того, кто тебе врал. Без лживых улыбок и фальшивых «люблю». Без необходимости притворяться, что все хорошо, когда внутри все разваливается…

Это ведь не плохо.

Это, может быть, даже... хорошо?

Массажистка переходит к пояснице, и я чувствую, как тело становится мягким, податливым, моим. Не напряженным в ожидании критики. Не сжатым в готовности обороняться…

Я теперь одна. Потому что так решила. Не потому что ушла, поджав хвост. Не потому что тебя выгнали. Потому что выбрала себя. Впервые за три года — выбрала себя.

— Перевернитесь, пожалуйста, — просит массажистка.

Переворачиваюсь. Тело слушается неохотно, расслабленное до предела. Она накрывает лицо теплым полотенцем, и темнота становится бархатной, уютной, доброй. Пахнет лавандой и чем-то древесным — можжевельником, может быть, или кедром.

Сегодня сделаю все для себя. Красивое платье — для себя. Шампанское — для себя. Новый год — тоже для себя. Не для кого-то. Не ради кого-то. Для той женщины, которую я слишком долго игнорировала.

И впервые эта мысль не причиняет боли.

Возвращаюсь в номер, когда за окном уже темнеет.

Горы тонут в синих сумерках — глубоких, густых, как чернила. На склонах зажигаются фонари, один за другим, цепочками огней, и курорт превращается в рождественскую открытку. Снег искрится в их свете — тысячи крошечных звезд, рассыпанных по земле. елки мигают гирляндами — красным, золотым, синим. Откуда-то доносится музыка — старые рождественские песни, те, что знаешь наизусть с детства.

Я стою у окна, замотанная в халат, с мокрыми волосами, которые капают на плечи, — и улыбаюсь.

Маленькой улыбкой. Хрупкой. Неуверенной.

Но настоящей.

Ты справишься… Ты уже справляешься. Ты еще не понимаешь этого, но ты уже справляешься.

Отражение мне не отвечает. Но и не спорит.

Собираюсь медленно, с удовольствием. С тем удовольствием, которое забыла — удовольствием делать что-то для себя, не торопясь, не оглядываясь на часы, не думая, понравится ли это кому-то еще.

Сначала — душ. Горячий, долгий, с гелем, который пахнет ванилью и корицей. Густой, сладкий запах заполняет ванную, оседает на коже, на волосах, на полотенцах. Игорь не любил этот аромат — «слишком сладкий, слишком приторный, пахнет как магазин дешевой косметики» — и я перестала его покупать. Три года без любимого запаха, потому что кому-то он не нравился.

А сейчас вдыхаю полной грудью. Закрываю глаза. Наслаждаюсь.

Потом — волосы. Сушу феном — теплый воздух обдувает лицо, и я смотрю в запотевшее зеркало на женщину, которая уверенно смотрит в ответ. Завиваю мягкими локонами — прядь за прядью, аккуратно, терпеливо. Они падают на плечи — темные, блестящие, живые. Получается красиво.

Макияж — тщательный, праздничный, такой, какой не делала давно. Тональный крем скрывает следы бессонной ночи. Румяна добавляют цвета щекам. Стрелки — идеальные, с третьей попытки, но идеальные. Тонкие, четкие, уходящие вверх. Губы — темно-красные, в тон платью. Цвет вина. Цвет крови. Цвет жизни.

И наконец — платье.

Бордовое. Шелковое. С глубоким вырезом на спине — таким, что виден каждый позвонок. О котором Игорь сказал бы:

«Ты уверена? Немного вульгарно. Может, наденешь что-нибудь другое?»

Натягиваю его. Шелк скользит по коже — прохладный, гладкий, как вода. Обнимает тело, ложится идеально. Смотрю в зеркало.

Не вульгарно. Красиво.

Женщина в зеркале — незнакомая и знакомая одновременно. Взрослая. Сильная. С прямой спиной и поднятым подбородком.

Пиджак — черный, приталенный — завершает образ. Добавляет структуры, четкости. Каблуки — не те, в которых я буксовала в снегу, другие, выше, с острым носком — добавляют роста и чего-то еще. Уверенности, может быть. Или ее иллюзии — но сейчас сойдет и иллюзия.

Я выгляжу…

— Охренеть, — говорю я вслух, и смех вырывается сам — неожиданный, хриплый, живой.

Отражение смеется в ответ. Красивая женщина с красивой улыбкой и красными глазами. Это от туши. Просто тушь щиплет. Просто свет такой. Просто...

Просто ты плакала. И, возможно, еще будешь. Но сейчас — сейчас ты красивая. И этого достаточно.

Ресторан почти полон.

Столики украшены свечами — живыми, настоящими, с дрожащими огоньками — и еловыми ветками, от которых пахнет лесом, зимой, детством. В углу мерцает гигантская елка — до потолка, увешанная шарами и гирляндами, верхушка теряется где-то в полумраке. Оркестр играет что-то ненавязчиво-праздничное — старые мелодии, которые узнаешь с первых нот. Что-то похожее на джаз.

Пары, семьи, компании — все нарядные, улыбающиеся, предвкушающие. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров на разных языках. Английский, немецкий, французский. И русский — много русского.

Я прохожу между столиками — медленно, с прямой спиной, как учили на тех танцах, которые бросила ради Игоря. Чувствую на себе взгляды — или это паранойя? Сажусь за свой столик — у окна, на одного. Скатерть белая, накрахмаленная. Серебряные приборы. Маленькая елочная ветка в вазочке.

Одинокий столик для одинокой женщины.

«Хватит, — говорю я себе. — Ты не одинокая. Ты — одна. Это разные вещи.»

— Шампанское, пожалуйста, — говорю официанту. Молодой парень, услужливый, с профессиональной улыбкой. — Бокал. Нет, подождите. Бутылку.

Он кивает — ни удивления, ни осуждения, ничего — и уходит.

Смотрю в окно. Снег падает крупными хлопьями, подсвеченными фонарями — золотистыми, теплыми. Они кружатся в воздухе, танцуют, сталкиваются и расходятся. Горы — черные силуэты на фоне темно-синего неба. Звезды — первые, самые яркие — проступают над вершинами.

Красиво.

«Красиво, — повторяю я себе. — Смотри на это. Запоминай. Это — твой Новый год. Не его. Твой.»

Шампанское приносят быстро. Бутылка в ведерке со льдом, бокал — высокий, тонкий, звенящий. Официант открывает с мягким хлопком наливает и отходит.

Беру бокал. Стекло холодное, покрытое испариной. Смотрю на пузырьки. Они поднимаются вверх, торопятся, толкаются — как маленькие мечты, которые спешат сбыться. Или как секунды, которые утекают и не возвращаются.

«За тебя, — думаю я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За себя — ту, которую потеряла, и ту, которую еще найдешь.»

Делаю глоток.

Хорошее шампанское. Сухое, с кислинкой, с долгим послевкусием. Пузырьки щекочут небо, холод спускается в горло, в грудь, в живот. Игорь любил сладкое шампанское — приторное, липкое — и я заказывала сладкое, хотя терпеть его не могла. Три года — сладкого.

А сейчас — то, что люблю я.

Проходит десять минут. Двадцать.

Я сижу, смотрю в окно, пью шампанское. Второй бокал. Третий. Тепло разливается по телу, притупляет края тех мыслей, от которых хочется бежать.

Вокруг — смех, звон бокалов, музыка. Оркестр заиграл что-то более веселое, кто-то захлопал. Счастливые люди с счастливыми планами на счастливый год. Семьи, обсуждающие завтрашние планы. Пары, смотрящие друг на друга так, как когда-то — когда-то — смотрел на меня Игорь. Компании друзей, хохочущие над чем-то своим, понятным только им.

А я — одна.

Я так и хотела. Да.

Но почему тогда в горле ком? Почему грудь сжимается?

Допиваю бокал. Наливаю еще. Пузырьки поднимаются вверх, равнодушные к моей боли.

За соседним столиком мужчина целует женщину — нежно, в висок, убирая прядь волос с ее лица. Она смеется, откидывает голову, касается его руки. Они выглядят такими... настоящими. Такими влюбленными. Такими…

Отворачиваюсь. Резко. Зло.

Я тоже думала, что у нас настоящее. И где я сейчас? Одна в ресторане. С бутылкой шампанского…

Даже есть не хочется…

Пузырьки в бокале поднимаются вверх. Маленькие, золотистые, беззаботные. Им все равно.

Первая слеза падает прямо в бокал раньше, чем я успеваю ее остановить.

Черт.

Вытираю глаза салфеткой — белой, накрахмаленной, с вензелем отеля. Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются. Они катятся по щекам, размывая стрелки — те самые, идеальные, хоть и нарисованные с третьей попытки. Капают на скатерть. На руки. В бокал.

«Ты должна была остаться в номере, — думаю я зло. На себя. На него. На весь этот проклятый праздник. — Заказать еду, напиться в одиночестве, выплакаться в подушку. А не сидеть здесь, в платье за треть зарплаты, и рыдать на весь ресторан.»

Официант проходит мимо, бросает сочувственный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Делаю вид, что рассматриваю что-то за окном. Делаю вид, что все в порядке.

За окном снег кружится все быстрее. Музыка становится громче. Смех — пронзительнее. А я…

Я сижу в гордом одиночестве. В вечернем платье и пиджаке. С бокалом шампанского. С размазанной тушью и ощущением, что мир рушится.

С Новым годом, Мира.

С чертовым новым годом.