6 глава

Десять. Девять.

Весь ресторан считает хором — сотни голосов, слившихся в один, — и я считаю вместе с ними. Губы двигаются сами, выталкивая слова, которые знает каждый. Воздух вибрирует от предвкушения, от электричества, которое накапливается перед разрядом…

Дамиан подливает шампанское — быстро, ловко, не пролив ни капли. Бокалы полные, золотистые в свете свечей, пузырьки бегут наперегонки к поверхности, толкаются, спешат.

Восемь. Семь. Шесть.

Даниил берет мою руку. Просто так — без предупреждения, без вопроса. Накрывает своей ладонью, большой и теплой, и его пальцы смыкаются вокруг моих. Жар проходит от точки соприкосновения вверх по руке, в плечо, в грудь.

Я не отнимаю. Не двигаюсь. Почти не дышу. Его кожа — сухая, теплая, приятная.

За окном небо уже расцветает первыми всполохами — красные и зеленые огни разрываются над горами, нетерпеливые, как дети, которые не могут дождаться подарков.

Свет отражается в стеклах, в бокалах, в глазах людей вокруг.

Пять. Четыре.

Сердце стучит громче, чем голоса вокруг. Я слышу его — гулко, отчетливо, в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Тех самых, которые держит Даниил.

Дамиан улыбается — широко, по-мальчишески, с ямочками на щеках, которых я не замечала раньше. Он поднимает бокал, и шампанское плещется в его пальцах.

Три. Два.

Даниил сжимает мои пальцы. Легко, но ощутимо. Сигнал, сообщение, обещание — что-то, чему я не могу дать название.

Я вдыхаю. Глубоко. Полной грудью. Воздух пахнет шампанским, хвоей, чужими духами и чем-то неуловимо праздничным — надеждой, может быть.

Один.

Мир замирает на долю секунды — та самая пауза между вдохом и выдохом, между старым и новым, между тем, что было, и тем, что будет.

— С Новым годом!

Ресторан взрывается криками, звоном бокалов, музыкой. Оркестр грянул что-то торжественное, кто-то запел, кто-то целуется — долго, страстно, не стесняясь. Кто-то обнимается — друзья, семьи, незнакомцы, которые в эту секунду стали ближе. Кто-то уже пляшет между столиками, опрокидывая стулья и не замечая этого.

Хаос. Счастливый, пьяный, живой хаос.

Мы чокаемся — втроем, наши бокалы встречаются с тонким хрустальным звоном, который каким-то чудом слышен сквозь весь этот шум.

— С Новым годом, Мира, — говорит Даниил, и его глаза — светлые, почти прозрачные в отблесках гирлянд и фейерверков — смотрят только на меня. Не на толпу, не на брата, не на небо за окном. Только на меня. И в этом взгляде столько всего, что я не могу — не хочу — расшифровывать.

— С Новым годом, — вторит Дамиан, и его голос теплый, искренний. — За лучший год в твоей жизни. За год, который все исправит.

Пью. Шампанское щекочет горло — тысячи крошечных пузырьков лопаются на языке, на небе. Кружит голову — или это не шампанское вовсе, а все остальное.

Новый год. Новая жизнь.

И впервые за двое суток я верю, что так и будет…

— На улицу! — Дамиан вскакивает, едва не опрокинув стул. Тот качается, грозит упасть, но чудом устает на ножках. — Фейерверки, быстро! Главный залп через десять минут!

— Там снег, — возражаю я, глядя на свои туфли. Красивые, бесполезные, абсолютно не предназначенные для чего-либо, кроме ровного паркета.

— Там праздник, — он протягивает мне руку. Широкая ладонь, приглашение, вызов. — Пошли, Мира. Ты обязана увидеть, как мы попытаемся сжечь этот курорт нахрен! Это традиция.

— Это случилось один раз, — вставляет Даниил. Его голос сухой, но в уголках губ прячется улыбка.

— Два.

— Ладно, два. Но во второй раз это был не совсем пожар. Скорее... интенсивное тление…

Смеюсь. По-настоящему, от души — грудь вибрирует, звук вырывается свободный, неконтролируемый. Я даже не помню, когда смеялась так в последний раз. При Игоре? Вряд ли. Он не любил, когда я смеялась громко. «Ты привлекаешь внимание», говорил он. Как будто это что-то плохое…

Беру руку Дамиана, поднимаюсь. Каблуки — красивые, высокие, тонкие, как иглы — тут же напоминают о себе. Нога подворачивается, я качаюсь, мир на секунду уходит из-под ног.

— Осторожно, — Даниил оказывается рядом мгновенно. Его рука — на моем локте, твердая, надежная. Он держит так, будто я хрустальная и одновременно. — Не хватало еще раз сбить тебя. В этот раз — буквально.

— Ха-ха.

Но я опираюсь на его руку. Позволяю себе опереться. И это... приятно. Надежно. Как что-то, о чем я забыла. Как что-то, чего у меня не было три года…

Мужского внимания и заботы? Вероятно.

Улица встречает нас морозом — он кусает щеки, забирается под пиджак, обжигает легкие. Встречает смехом — десятки, сотни людей, высыпавших из ресторанов, баров, домиков. Встречает грохотом салютов, от которого вибрирует воздух, вибрирует земля, вибрирует что-то внутри.

Небо над горами полыхает — зеленое, красное, золотое, синее. Снег искрится в отблесках, превращается в россыпь драгоценных камней — словно кто-то рассыпал крошечные бриллианты. Люди кричат от восторга, задирают головы, снимают на телефоны, обнимаются.

Волшебство.

Настоящее, без дураков, новогоднее волшебство.

Такое, в которое перестаешь верить, когда вырастаешь. Такое, которое считаешь выдумкой — пока не оказываешься посреди него.

— Держи, — Дамиан сует мне бенгальский огонь. Тонкая палочка, холодный металл. — Зажигай.

Он чиркает зажигалкой — раз, два — и огонек оживает. Вспыхивает, разгорается, начинает плеваться искрами. Золотые, белые, они разлетаются во все стороны, шипят, тают в морозном воздухе, оставляя за собой тонкие следы дыма. Я невольно улыбаюсь.

Поднимаю руку. Черчу огнем круги, восьмерки, какие-то знаки, которые не значат ничего. Искры падают на снег — и гаснут, маленькие звезды, которые жили одну секунду.

— Загадай желание! — кричит Дамиан сквозь грохот очередного залпа. Небо над ним — красное, от всполохов фейерверков, как кровь, как вино, как мое платье.

Желание…

Закрываю глаза. Темнота за веками — оранжевая от огня, пульсирующая.

Быть счастливой.

Простое желание. Детское почти. Такое, за которое стыдно перед взрослыми.

Просто — быть счастливой. Без оглядки на других. Без страха. Без необходимости уменьшаться, чтобы кто-то чувствовал себя больше. Без…

Каблук скользит. Предательски, внезапно. Нога уходит в сторону, мир накреняется, и я понимаю, что падаю — снова, господи, снова…

Сильные руки подхватывают меня. Обхватывают за талию, удерживают, прижимают к чему-то теплому и твердому.

— Вот поэтому я предпочитаю ботинки, — голос Даниила совсем близко, у самого уха. Его дыхание — теплое на моей холодной щеке.

Открываю глаза.

Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Так близко, что я вижу каждую деталь: ресницы, припорошенные снежинками. Тонкий шрам над бровью, которого не было пять лет назад. Губы — чуть обветренные от мороза. Белые волосы, в которых тает снег.

И глаза — темные в полумраке, не серые сейчас, а почти черные. Только искры фейерверков отражаются в них — красные, зеленые, золотые. Как будто внутри него горит что-то.

— Спасибо, — говорю я. Голос чуть хриплый, чуть дрожащий. От холода. Только от холода.

— Всегда.

Одно слово. Простое, короткое. Но в нем — тяжесть. Обещание. Что-то большее.

Он не отпускает. Его руки — все еще на моей талии, все еще держат.

Я не отстраняюсь. Не хочу. Не могу.

— Эй! — Дамиан появляется рядом, разрушая момент. Вламывается в него — радостный, шумный, совершенно не замечающий, что именно он прервал. — Смотрите, большой салют запускают!

Небо вспыхивает серебром — огромный цветок, расцветающий над горами. Лепестки разворачиваются медленно, величественно, рассыпаются на тысячи искр. Я задираю голову, смотрю, как они падают вниз — медленно, как снежинки, как слезы, как что-то великолепное, чему нет названия.

Даниил придерживает меня за талию. Не отпускает. Его рука — теплая даже сквозь пиджак, даже сквозь холод, я чувствую каждый его палец.

— Красиво, — шепчу я. Слово вырывается облачком пара.

— Очень, — отвечает он. Голос низкий, тихий.

И я не уверена, что он говорит о фейерверке.

— А теперь в домик! — объявляет Дамиан через полчаса, когда мы замерзаем окончательно. У меня ледяной нос. Пальцев не чувствую. Зубы начинают стучать, как бы я ни пыталась это скрыть. — У нас там камин, вино и отсутствие снега в ботинках.

Смотрю на свои туфли. Они тоже промокли насквозь. Темные пятна на коже, вода хлюпает при каждом шаге. Завтра — на выброс. Если вообще выживув этом сумасшествии.

— Я, наверное…

Пойду к себе. В свой номер. С огромной кроватью для двоих, которая будет давить на меня всю ночь.

— Никаких «наверное», — перебивает Дамиан. — Ты идешь с нами. Иначе замерзнешь по дороге, и нам придется объяснять полиции, почему мы сначала чуть не сбили тебя, а потом бросили умирать на снегу. Правда, Дан?

Даниил кивает. Серьезно, без улыбки.

— Не отпустим тебя одну. Не сегодня. Не хочу отпускать тебя…

Не сегодня.

Два слова, которые значат больше, чем должны.

Я должна отказаться. Поблагодарить, попрощаться, пойти своей дорогой. Вернуться в свой номер с огромной кроватью для двоих, с холодными простынями, с тишиной, которая будет звенеть в ушах.

Но шампанское кружит голову — приятно, мягко. Даниил все еще держит меня за талию — или уже нет, но я все еще чувствую его руку, тепло его пальцев. А в груди — что-то теплое, что-то живое, чего не было так давно, что я уже забыла, как это — чувствовать.

— Ладно, — говорю я. — Но только на немного.

Дамиан ухмыляется — широко, хитро, с тем выражением, которое обещает неприятности.

— Конечно. На немного.

Забираем из ресторана две бутылки шампанского — запотевшие, холодные, — сырную тарелку, завернутую в пластиковый контейнер, и что-то шоколадное, название чего я не запомнила. Дамиан несет все это, как трофеи с охоты.

Дорога к домику — сплошное приключение. Тропинка узкая, притоптанная, но скользкая — снег под ногами спрессовался в лед. Сугробы по бокам — по щиколотку, по колено. Мои каблуки — враги номер один.

Дамиан идет впереди, освещая путь фонариком на телефоне. Луч прыгает по снегу, выхватывает деревья, камни, чьи-то следы.

Даниил — рядом со мной. Плечо к плечу.

— Обопрись, — говорит он, когда я в очередной раз поскальзываюсь. Нога уходит вбок, я хватаюсь за воздух, он подставляет руку.

— Я справлюсь…

— Мира.

Мое имя в его голосе звучит иначе. Мягче. Теплее. Как будто он пробует его на вкус.

Вздыхаю. Сдаюсь. Опираюсь на его руку — твердую, надежную. Он накрывает мои пальцы своими — теплыми даже сейчас, даже на морозе — и ведет.

Как тогда, пять лет назад.

Когда мы возвращались с вечеринки через весь университетский кампус. Три часа ночи, я в туфлях на шпильках, он — пьяный, но заботливый. Вел меня через лужи, через грязь, через темноту. Нес на руках последние сто метров, когда я сломала каблук.

Откуда он помнит, как это делать?

Откуда я помню, как это чувствуется?

— Пришли! — Дамиан останавливается у небольшого домика. Голос звенит в морозном воздухе.

Домик — уютный, деревянный, с огромными панорамными окнами, которые занимают почти всю стену. Он похож на что-то из журнала — из тех, где показывают жизнь, которая бывает у других.

Дамиан открывает дверь — замок щелкает, петли тихо скрипят — и нас обнимает тепло. Оно накрывает мгновенно, обволакивает, проникает под одежду. Камин уже горит — видимо, оставляли тлеть угли, когда уходили — и комната наполнена мягким золотистым светом. Пахнет дровами, смолой, чем-то пряным.

Внутри — просто, но со вкусом. Так, как бывает, когда люди знают, чего хотят, и могут себе это позволить.

Большой диван — серый, мягкий, заваленный подушками разных размеров и цветов. Пушистый ковер перед камином — белый, похожий на снег, только теплый. Открытая кухня с барной стойкой из темного дерева. Лампы с теплым светом. Книги на полках.

И вид — господи, вид…

Горы за стеклом — черные силуэты на фоне звездного неба. Звезды — крупные, яркие, такие, каких не бывает в городе. Снег искрится внизу, освещенный редкими фонарями. Редкие фейерверки все еще расцветают над долиной — уже не залпами, а одиночными всполохами.

— Ого, — выдыхаю я. Слово кажется недостаточным. Ничтожным.

— Нравится? — Дамиан уже открывает шампанское. Проволока слетает, пробка летит в потолок с веселым хлопком. — Мы снимаем на весь сезон. База для работы. И для жизни.

— Это... вау. — Все еще недостаточно. Но других слов нет.

Даниил помогает мне снять пиджак — его пальцы касаются моих плеч, и я чувствую каждое прикосновение. Вешает на крючок у двери, рядом со своей курткой.

— Садись, — кивает на диван. — Ноги, наверное, замерзли.

Замерзли. Очень. Я уже не чувствую пальцев.

Сажусь. Диван принимает меня — мягко, нежно, как объятие. Скидываю туфли — мокрые, жалкие, они падают на пол с влажным звуком. Ступни красные, ледяные, почти синие у ногтей.

— Держи, — Дамиан появляется с пледом. Большой, клетчатый, шерстяной. Накидывает мне на плечи — осторожно, как больной. Сует в руки бокал — полный, холодный, с пузырьками, которые щекочут пальцы. — Согревайся.

Заворачиваюсь в плед. Он пахнет чем-то хвойным — как елка, как лес, как детство. Тяжелый, теплый, он давит на плечи, но это хорошее давление. Защита.

Даниил садится рядом. Не вплотную, но близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела. Достаточно далеко, чтобы это казалось случайностью.

Дамиан устраивается в кресле напротив. Забрасывает ногу на ногу, откидывается назад.

— За новый год, — говорит он, поднимая бокал. Свет камина играет на стекле, на его лице, на его улыбке. — Часть вторая.

Чокаемся. Звон — тише, чем в ресторане. Ближе.

Пью. Шампанское согревает изнутри — или это камин, или плед, или что-то еще.

Огонь потрескивает. Языки пламени танцуют, отбрасывают тени на стены, на потолок. За окном — звезды, горы, тишина. Такая тишина, какой не бывает в городе. Такая, которая не давит — обнимает.

Здесь тепло.

Здесь спокойно.

Здесь…

Здесь я чувствую себя живой.

Впервые за долго — живой. Не существующей, не функционирующей — живой.

— Так странно, — говорю я тихо. Слова выходят сами, без разрешения. — Вчера я была... — замолкаю, не зная, как закончить. Разбита. Уничтожена. Уверена, что никогда не будет лучше.

— А сегодня? — спрашивает Даниил. Его голос — низкий, мягкий в тишине.

— Сегодня... — смотрю на огонь. Он гипнотизирует — оранжевый, красный, желтый, танцующий. — Сегодня лучше. Неожиданно лучше. Странно лучше.

— Это мы умеем, — Дамиан подмигивает. — Делать неожиданно лучше. Это наша суперспособность. Особенно после того, как чуть не убьем на склоне. Чувство вины творит чудеса.

Смеюсь. Легко, без горечи, без той болезненной ноты, которая была раньше.

— Худший способ знакомства, знаешь.

— Или лучший, — Дамиан пожимает плечами, и улыбка становится мягче, теплее. — Запоминается же. Через двадцать лет будешь рассказывать внукам: «А потом меня чуть не сбили два идиота на снегоходах».

— Если доживу.

— Доживешь.

Даниил молчит. Смотрит на огонь, крутит бокал в пальцах — медленно, задумчиво. Свет играет на его лице, рисует тени под скулами, золотит волосы.

— Знаешь, — говорит он наконец, и его голос звучит иначе. Тяжелее. Серьезнее. — Я часто думал о том дне.

— Каком?

Хотя я знаю. Уже знаю.

— Когда я уехал.

Сердце пропускает удар. Буквально — я чувствую паузу, провал, а потом — резкий удар, который отдается в горле.

— Дан...

— Зря я тогда уехал, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — отблески пламени, тени, что-то темное и серьезное, что-то, что он держал внутри долго. — Зря оставил тебя. Нужно было... не знаю. Остаться. Уговорить. Перенести контракт. Что-то сделать. Что угодно.

В комнате становится тихо.

Даже огонь, кажется, перестает потрескивать. Даже ветер за окном стихает.

— Это было пять лет назад, — говорю я. Голос не слушается — ломается, дрожит. — Мы были... мы были юными, Дан.

— И я жалею все пять лет, — отвечает он. Просто. Честно. Без драмы, без надрыва — просто факт. — Каждый чертов день. Просыпаюсь и думаю — что было бы, если бы… Засыпаю и думаю — что было бы, если бы. Это... — он замолкает, ищет слова. — Это не проходит.

Дамиан тихо встает. Движение почти бесшумное — только половица скрипит под ногой. Бормочет что-то про «еще шампанского» и исчезает на кухне. Деликатно. Понимающе. Давая нам пространство.

Мы остаемся вдвоем.

Даниил и я.

Огонь, горы, звезды.

И слова, которые висят в воздухе между нами — тяжелые, горячие, невозможные.

Слова, которые меняют что-то. Слова, после которых нельзя вернуться назад.