Глава 21

Мы с Эриком входим в его кабинет. Он кладёт пистолет на место и опускается в кресло напротив. Я погружаюсь в мягкую кожу глубокого кресла, вытягиваю ноги, пытаясь занять удобную позу: предчувствие долгого разговора давит тяжестью в груди.

— Всё, — говорит он, откинувшись и скрестив руки на груди, — я готов тебя слушать. Начинай.

— С чего? — спрашиваю я, чувствуя, как ладони предательски потеют. — С какого момента?

— С того, — он смотрит прямо, не моргая, — когда ты впервые осталась недовольна мной. Когда появилась первая трещина в наших отношениях.

Я прикрываю глаза на пару секунд. Сразу нахлынуло то утро, запах свежескошенной травы, мокрые от дождя сапоги у крыльца, глухое «надо потерпеть» в его голосе.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я прекрасно помню тот день. Потому что именно тогда я поняла: от своей матери ты меня защитить не сможешь. Если я хочу быть с тобой, придётся найти с ней общий язык самой.

Прошлое

Мы поженились рано. Ему было двадцать, мне — восемнадцать, я только-только отпраздновала день рождения, и мы сразу побежали регистрировать брак. Жили мы в одном небольшом городе, почти по соседству, но наши дома стояли на разных улицах и, казалось, в разных мирах.

Я поступила на медицинский, первый курс. Он перевёлся на третий — финансы и кредит. Родители наши браку не радовались. Мои — тихо, но настойчиво, его — громко, с упреками и скандалами.

У Эрика семья была сложная: отец-алкоголик бросил их, когда сестры ещё были маленькими. Мать — женщина с колючим взглядом, за словом в карман не лезла. Две сестры: Марика, восьми лет, и Изольда, десяти, — шумные и капризные девочки, требующие внимания каждую минуту. Дом у них был небольшой: две комнаты и кухня, крошечный клочок земли и две коровы — гордость матери.

Моя семья жила иначе. Небольшой, но уютный дом в центре города. Отец — профессор университета, мама — домохозяйка. Мы не купались в роскоши, но нас уважали, всегда приглашали в гости и часто и в нашем доме гостили. Дом окружали грядки, ухоженный газон, цветы у крыльца. Мама всегда создавала уют и красоту в доме.

В семье Эрика все было иначе. С первого дня после свадьбы меня втянули в жизнь свекрови.

— Вставай пораньше, — бросила она уже в первую неделю, даже не глядя на меня. — Коровы не будут ждать, пока ты выспишься, барыня.

Я кивала и шла. Утром — помочь с завтраком, потом — доить, убирать навоз, таскать воду. Дальше я убегала в универ. Иногда к первому занятию в университете я приходила с опозданием и уже с ноющей спиной, на пальцах — запах молока и моющего средства. После обеда бежала домой — приготовить поесть, проконтролировать девочек, чтобы не разнесли дом, выстирать после них всё, что испачкали. Девочки — Марика и Изольда — были маленькими, но командовали как взрослые.

— Эй, это платье не так гладишь! — Марика, восьмилетняя, уперев руки в бока, указывала на складку, которую я пропустила. — Мама сказала, чтобы всё было идеально!

— И трусики мои с колготками и юбкой постирай! — добавляла Изольда, хлопая дверью. — Я их бросила у стиралки.

Домашние задания занимали остаток сил ночью. И так каждый день.

В тот раз я возвращалась домой поздно: после лекций ещё забежала в библиотеку за учебниками. Но едва успеваю переступить порог, как из комнаты выбегают Марика с Изольдой.

— О, пришла! — Марика оценивающе смотрит на меня, прищурившись. — Ты поздно.

— Сейчас тебе достанется, — подхватывает Изольда, с довольным выражением лица.

И тут же меня сразу встретил окрик свекрови:

— Ты что, не видишь? Пол — как в хлеву! Тут дети ходят, а ты грязь носишь с улицы!

Я молча взяла тряпку. Но это её не остановило.

— У моего сына и так забот выше крыши, а ты ещё ноешь. Думала, замуж вышла — и будешь принцессой? Нет, милая, будешь работать! Ты в наш дом пришла — значит, должна быть благодарна, что я тебя вообще приняла.

— Мы хотим омлет, — Марика говорит это так, будто распоряжается прислугой. — Мама сказала, ты умеешь. Только сделай быстро, мы есть хотим.

Я молча снимаю куртку, чувствуя, как тяжелеют плечи. В кухне хаос — крошки, липкий стол, пустые кружки. Я автоматически начинаю убирать, но из комнаты уже доносится визг:

— И не забудь простыни нам поменять! — кричит Изольда. — Мы на этих спали уже два дня, а они пахнут!

Пока я на кухне, хлопает входная дверь — возвращается свекровь. Она проходит мимо меня, даже не взглянув, будто я пустое место, и сразу бросает взгляд на плиту:

— Ну что ты возишься, как старая бабка? На часах шесть, а ужина нет. Я вот в твои годы всё успевала — и училась, и хозяйство вела, и детей растила. А ты только книжки свои таскаешь.

Я прикусываю губу, продолжаю мешать тесто.

До этого я заглянула в холодильник и не увидела продукты, которые мне только вчера передала мама с собой. И спросить неудобно, где все мясо, готовый плов, пирог манный и шарлотка. Ничего не осталось. И это было не в первый раз, когда все, что мне наготовила мама, чтобы помочь и дать мне время на учебу, бесследно пропадало. Позже эта ситуация повторилась еще раз. Все блюда, что дала мама, чтобы облегчить мой быт, таинственным образом исчезли. И маме не скажешь, и тут не спросишь, чтобы самой же не оказаться виноватой. После я ничего не брала из дома и маме запретила мне готовить. Ведь сама я недоедала. Свекровь попрекала меня каждым кусочком хлеба, который я клала в рот, потому что на тот момент я ничего не зарабатывала.

— Сыну моему с тобой тяжело, — её голос становится громче, острее. — Он с утра до ночи работает, зарабатывает нам на еду, а дома — беспорядок и лишний рот. Что ты за жена? Не можешь даже нормальный ужин приготовить вовремя? Чего так спешила замуж? В одном месте чесалось, что не смогла удержать себя дома?

Я хочу что-то ответить, но Марика вбегает в кухню с новой «просьбой»:

— Агата, пришей мне пуговицу на пальто. Она болтается.

— И носки нам постирай, — добавляет Изольда, входя следом. — Мама сказала, они должны быть белыми, а мои серые.

Свекровь усмехается, как будто я — причина всех бед этого дома:

— Вот видишь, даже дети за тобой переделывают. Тебя надо учить и учить.

Пока они шумят, на улице слышен приход коров — пора доить. И это я должна была делать, хотя до этого никогда подобным не занималась.

— Не умеешь — учись! — выдала мне тогда свекровь.

Я выхожу во двор, воздух холодный, пахнет сеном. В голове гудит от усталости. Я дою медленно: руки сводит судорогой. Свекровь выходит следом, становится в дверях, облокотившись на косяк.

— Ты вечно копаешься, — произносит она, — и всё у тебя через силу. Если бы не мой сын, ты бы в жизни никому не была нужна.

Её слова режут, как ржавый нож. Я молчу, боясь, что голос сорвётся.

Я с ведром молока возвращаюсь на кухню, а тут девочки вновь устроили беспорядок: мука рассыпана, масло размазано на столе, сладкий чай разлит по полу.

— Вот и смотри, ты так медленно двигаешься, а тут уже бардак! За ними смотреть и убирать — твоя обязанность! Двигайся быстрей, чтоб блестело к приходу сына, он любит чистоту!

Девочки стояли в дверях, кривились.

— Мы есть хотим, быстро готовь, — сказала Марика, — и моих кукол постирай, они испачкались.

Каждый день меня ждёт новая куча дел: стирка, глажка взрослой и детской одежды, готовка еды, уход за скотом. Никто не спрашивает, как я себя чувствую. Никто не видит, что я еле держусь на ногах. Для всех я здесь — сама собой разумеющаяся тень, которая должна обслуживать их жизнь.

Не поужинав, я вернулась в нашу с Эриком комнату, а тут все мои вещи разбросаны так, как будто их кто-то мерил. Комната пропахла дорогими духами, которые мама подарила мне на свадьбу. Я сама ими еще не пользовалась, все ждала момента. А тут такое! Я просто в шоке села на кровать. Никаких личных границ в этом доме не соблюдают по отношению ко мне. В голове только один вопрос: почему так? Я — студентка медицинского, мечтаю лечить людей, а теперь живу как служанка. Где мой дом, наша счастливая жизнь, а не этот бесконечный круг обязанностей?

Когда вернулся Эрик, я набралась смелости.

— Может… мы съедем? — спросила тихо. — Снимем что-то, пусть скромное. Я так больше не могу…

Он устало сел рядом, провёл рукой по лицу. В этот день он был особенно расстроен, но не говорил причину и вообще отрицал факт каких-то изменений.

— Агата, ты серьёзно? У нас и так всё еле держится. Бизнес никак не развивается, денег мало… Ты хочешь добавить ещё расходы на съём?

— Я просто… — я запнулась, — мне тяжело здесь.

— Многие живут со свекровью, и ничего, — мягко сказал он. — Мама у меня хорошая, просто к ней подход найти надо. Потерпи, пожалуйста. Скоро все уладится, хорошо?

Какой «подход»? Когда каждое утро начинается с того, что тебя ставят ниже даже десятилетней девчонки?

Я тогда впервые почувствовала: его «потерпи» значит «разбирайся сама». Я поняла, что в этой семье я чужая.

И он был прав только в одном: мама его и правда была хорошей… но только к нему и к своим дочерям. Остальных она презирала. И меня в первую очередь.

Настоящее

Я замолкаю, пересказав один из самых тяжелых дней моей юности. В груди распирает от слов, которые ещё рвутся наружу, но я сдерживаю их.

Эрик всё это время молча слушает, слегка наклонившись вперёд. Локти упёрты в подлокотники кресла, руки сжаты в замок. Он не перебивал. Даже не моргал часто — только иногда, как будто выныривал из-под воды, чтобы сделать вдох.

— Ты… — наконец произносит он, — думаешь, что я тогда просто бросил тебя на растерзание матери?

— А разве не так было? — в голосе моём едва заметная дрожь.

Он поднимает голову, его взгляд обжигает.

— Ты даже не пыталась понять, что тогда происходило со мной.

— Пыталась, — тихо говорю я. — Но никто ничего мне не говорил.

— Да потому что я не хотел грузить тебя своими проблемами, Агата! — он резко откидывается в кресле. — Мать бы не справилась одна с девочками и хозяйством. Я пахал с утра до ночи с Тимуром, чтобы хватило на еду и остальные траты. Я надеялся, что ты… — он замолкает, будто боится сорваться. — Что ты выдержишь.

— Я выдержала, — я сжимаю руки, чтобы не выдать, как мне больно, — только перестала быть для тебя… любимой.

Он прикрывает глаза. Несколько секунд тишины, в которой слышно только тиканье часов на стене.

— Я ни на один день не переставал тебя любить. Но тогда меня душил кредит, который я взял на то, чтобы сыграть нашу свадьбу. Я так хотел, чтобы ты стала моей, что действовал опрометчиво, верил людям, а они меня предавали. Я стремился обеспечить и тебя, и своих сестер с матерью всем! Я днями и ночами работал, лишь бы у нас были деньги. Я так хотел быть достойным тебя, чтобы ты имела все то, что до этого у тебя было, что совсем забыл о тебе самой. И это была первая трещина, — говорит он тихо. — А потом всё стало рушиться быстрее.

Я слушаю его, и вспоминаю, как он уходил на рассвете, чтобы подработать грузчиком или таксистом. Какое-то время развозил хлеб по магазинам, работая в пекарне. Как я сама стремилась хоть как-то ему помочь, но времени, после домашних дел и учебы, катастрофически не хватало. Однако и тогда я умудрялась по субботам вязать носки и выносить их на продажу на воскресный рынок. Правда и эти копейки у меня отбирала свекровь.

— Потому что… — я делаю вдох, — твоя мама не остановилась на оскорблениях.

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня, будто готовится к удару.

— Говори.