Глава 58

Эрик стоит у окна, сжимая кулаки. Вены на руках вздуваются, взгляд — холодный, почти нечеловеческий. На столе — разбросанные бумаги, старые фотографии, распечатки писем, документы. Всё, что за последние дни сложилось в страшную, безжалостную картину.

Валентина Аркадьевна входит в комнату. На ней идеальный костюм, жемчужные серьги — всё, как всегда, безупречно. Но Эрик уже не видит в ней ту женщину, которую когда-то называл матерью.

— Ты звал меня? — её голос звучит натянуто спокойно, будто она чувствует опасность.

— Нет, — отвечает он глухо. — Я тебя вызвал. Сядь.

Она морщится, но садится. На лице — раздражение, в глазах — холодная уверенность.

— Что за тон, Эрик? Что происходит?

Он подходит ближе, кладёт перед ней папку.

— Это всё, что ты скрывала. Всё, что разрушило мою жизнь.

Она открывает папку. Сначала не понимает. Потом — замирает.

— Откуда… у тебя это?

— Это неважно. Важно то, что я наконец знаю правду.

Он подходит вплотную, глядя ей прямо в глаза.

— Ты лгала мне. Все эти годы. Развела меня с Агатой. Подсунула мне фальшивые письма, рассказывала, будто она мне изменила. А когда она ждала ребёнка? Ты знала это. Знала и промолчала! Заставила меня уехать, поверить, что Агата бросила меня ради другого.

— Эрик, ты не понимаешь… — начинает она.

— Понимаю! — голос его гремит, и она вздрагивает. — Я прекрасно понимаю, что ты сделала. Ты решила, что Агата мне не пара. Что она недостойная. И ради своей больной гордости ты уничтожила всё, что у меня было!

Она поднимает голову, в голосе звучит холод:

— Я защищала тебя. Она бы разрушила твою жизнь. Она не подходила тебе. Ты бы не достиг этих высот, если бы она была рядом с тобой. Только из-за того, что мой брат хотел поженить вас с его падчерицей, он решился помогать тебе. Они с женой мечтали о внуке, от своей больной дочери. Ты нужен был им, как донор, как отец для их внука, ты же знаешь. Он помог тебе подняться только из-за этого. Тебе просто не повезло, что она умерла до вашей свадьбы, а то ты бы все еще жил в Германии, поднялся бы еще выше и, возможно, был бы с ребенком своим…

— А мой сын от Агаты тоже не подходил⁈ — взрывается он. — Тот ребёнок, который родился от любви, а не от твоих интриг⁈ Ты знала, что он жив. Знала, что он нуждается в операции, но молчала! Девять лет, мать! Девять лет мой сын рос среди чужих людей, а я даже не подозревал, что он существует!

— Эрик… — она теряет уверенность, губы дрожат. — Как это? Он жив? — а после, будто поняв, что сказала, стала оправдываться: — Это всё Агата. Она всё перевернула. Она сама ушла и о ребенке тебе не сказала. Я хотела как лучше, чтобы ты не переживал…

— Замолчи! — он отшвыривает со стола стопку бумаг, они разлетаются по полу. — Не смей произносить её имя! Ты не хотела как лучше — ты хотела, чтобы всё было по-твоему! Чтобы я жил по твоим правилам, выбирал женщин по твоему списку, чтобы даже мой сын умер, лишь бы не мешал тебе в твоих кознях!

Он резко поворачивается, с трудом дышит.

— Я потерял десять лет. Десять, мама! Пока ты кормила меня ложью. Пока я жил с чувством вины, думая, что предал женщину, которая на самом деле страдала одна, родила нашего ребёнка, а после хоронила его, считая, что он погиб.

Валентина Аркадьевна поднимается, пытается удержать достоинство.

— Ты слишком эмоционален. Я делала то, что должна была. Любая мать защищает своего сына.

— Любая мать не превращает жизнь сына в ад, — произносит он тихо, но с такой силой, что ей становится страшно. — Любая мать не гнобит свою невестку и не платит огромные деньги, чтобы убили ее внука.

— Это ложь! — почти кричит она. — Агата тебя обманула! Она всё придумала, чтобы вернуть тебя!

Эрик делает шаг вперёд. Его глаза стальные.

— Ни одного слова больше. Ни одного! Если ты ещё раз произнесёшь её имя, я клянусь, я заставлю тебя замолчать навсегда.

Она отступает.

— Эрик, послушай… Я ведь твоя мать. Я хотела как лучше!

Он смотрит на неё — и впервые в жизни не видит ничего родного. Только чужую женщину, красивую, холодную, страшно далёкую.

— Ты мне больше не мать, — произносит он. — С этого момента — никто.

Она замирает.

— Что ты несёшь?

— Всё просто, — он бросает на стол стопку карт. — Вот твои банковские счета. Все заблокированы. У твоих дочерей — тоже. С сегодняшнего дня вы все лишены всего, чем пользовались за мой счёт.

— Эрик! — она вскакивает. — Ты не можешь!

— Могу, — отвечает он спокойно. — И сделаю. Вы жили за мой счет, пока я работал, ломая себя, чтобы обеспечить вам комфорт. А что получил взамен? Ложь. Предательство. Пустоту.

Он подходит к двери, но оборачивается.

— У тебя три дня, чтобы освободить квартиру. Возвращайся в свой старый дом. Туда, где всё началось. Там, возможно, тебе будет о чём подумать.

— Эрик, пожалуйста… — её голос ломается. — Я всё делала ради тебя! Ты не можешь вычеркнуть меня!

Он делает шаг назад, холодный, отрешённый.

— Я уже вычеркнул.

Из соседней комнаты на голоса выбегают дочери — Изольда и Марика. Старшая хватает мать за плечи.

— Мама, что случилось? Не волнуйся так, — шепчет она.

— Забирайте ее и съезжайте с этой квартиры, — говорит Эрик ровно. — И запомните: с этого дня вы мне не семья. Изольда и Марика, у вас по двести тысяч на счету. Этого хватит, чтобы начать заново. Но не смейте приближаться ко мне, к Агате или к нашему сыну. Один звонок — и я сделаю так, что вы больше света белого не увидите.

Марика плачет:

— Эрик, пожалуйста, не надо так! Я все еще студентка… И Изольда тоже…Мы ведь ничего…

— Вы знали! — перебивает он. — Знали, что мать врёт, что скрывает правду, и молчали. У вас было столько возможностей всё рассказать. Но вы выбрали комфорт. Дорогие платья, поездки, деньги — всё, кроме совести.

Изольда бросается к нему, пытается удержать за руку:

— Это неправда, мы боялись! Мама угрожала…

— Вы боялись потерять источник дохода, — отрезает он. — Теперь бойтесь собственной совести. С этого дня вы без меня и моей поддержки. Мы больше не семья.

Когда он произносит это, Валентина Аркадьевна сжимает грудь. Лицо бледнеет, руки дрожат.

— Эрик… сынок… — она тянется к нему, но он делает шаг назад.

— Не называй меня так. У тебя больше нет сына.

Её тело оседает, глаза закатываются. Изольда кричит:

— Мама! Господи, мама! Эрик, помоги…

Марика бросается к телефону, вызывает скорую.

Эрик стоит, не двигаясь. Его лицо — каменное.

Когда врачи вбегают, он даже не подходит. Только говорит тихо, почти без эмоций:

— Отвезите её в больницу. Там ей место.

Изольда всхлипывает:

— Ты чудовище! Это ты довёл её!

Он смотрит на неё спокойно, устало.

— Нет. Она довела сама себя. Я просто перестал играть в её спектакль.

Через десять минут мать увозят, предварительный диагноз — инсульт. В квартире тишина. Марика стоит у окна, всё ещё дрожит.

— Эрик, — говорит она тихо, — пожалуйста, не делай этого. Она… она больна, у нее патологическая любовь к тебе, ей нужна помощь.

— Помощь? — он горько усмехается. — Знаешь, кто нуждался в помощи? Агата. Когда она рожала одна, без меня. Когда она искала нашего сына. Когда плакала по ночам, думая, что я её бросил.

Он подходит ближе, смотрит прямо в глаза сестре.

— С этого дня у вас нет ни копейки больше того, что я сказал. Эта квартира оформлена на мое имя. Можете искать работу, можете уехать. Мне всё равно.

Марика плачет.

— Ты… ты нас ненавидишь?

— Нет, — отвечает он. — Просто больше не чувствую ничего. Ни к тебе, ни к ней, ни к Изольде. Я слишком долго жил в аду, который вы для меня построили. Теперь — хватит.

Он берёт пальто, направляется к двери.

— Эрик! — кричит Марика. — А если мама не выживет? Или станет парализованной. Инсульт — это серьезно.

Он останавливается, не оборачиваясь.

— Тогда это будет её расплата.

И уходит.

На улице холодный ветер, но Эрик не чувствует холода. В груди — пустота, но и странное освобождение.

Он идёт по проспекту, сжимая кулаки, и впервые за много лет ощущает: он больше никому ничего не должен.

Ни матери, ни сёстрам, ни прошлому.

Впереди — только Агата.

И Назар.

Его настоящая семья.

Та, ради которой стоит жить.