Глава 11

3 месяца спустя

Василиса

«…Я смогу. Я могу быть сильной. Я могу сделать это. Я не одна виновата…»

Эти письма, которые мы с Елизаветой Андреевной практиковали всё это время терапии, всё ещё вызывали слёзы. Даже сейчас, веря в то, что я пишу, надеясь, я плакала.

Сложно сказать, что значат эти слёзы. Возможно, надежда на то, что совсем скоро я освобожусь от оков, которые сдерживают меня.

Освобождение? Принятие?

Как бы ни было, я всё ещё была закрыта для внешнего мира. Мужчины казались угрозой, если подходили ближе, чем на метр. А тело… его всё ещё хотелось прикрыть.

Я была отрезана от мира за пределами клиники. Иногда выходила с психологом. Мы гуляли, но чаще всего уходили на возвышенность недалеко от клиники. Там был прекрасный вид. Некоторые краски вернулись в мою жизнь. Наверное, это значило, что всё действительно может наладиться. Елизавета Андреевна – прекрасный врач.

Я не часто общаюсь с сестрой. Мы созванивались максимум раз в три-четыре недели. Для этого она купила новую сим-карту. Мама верила, что я скоро вернусь, а пока что продвигала новую протеже – модель Арину Журавлёву. Я слышала о ней, но не уверена даже в том, что помню её лицо. К тому же всё это теперь меня не интересовало совсем.

К этому моменту я была уже разведённой. И насколько могла знать, Елисей всё ещё был против. Ему было всё равно, что решил суд. Он ждал ответов, разговора.

Но я бы никогда не смогла ответить ему на вопросы.

Со временем он успокоится. Поймёт, что я не стою таких усилий, сопротивлений. Проще для него, для меня и всех остальных.

Казалось, что в моей голове наконец наступила тишина. Тот отрезок жизни теперь был в прошлом. И мне было легко его зачеркнуть. Там больше не было ничего, что я бы хотела оставить для настоящего.

Передав листок психологу, я сижу у столика на полу – так мне проще писать и прятать ноги, натягивая на колени кофту. Вытираю мокрые щёки.

Услышав шелест бумаги, я поднимаю взгляд на женщину.

– Я впечатлена.

Её губы расплываются в улыбке.

– Было сложно?

– Да, – признаюсь, отводя взгляд.

– Какие фразы давались сложнее всего?

– Фразы о вине.

– Ты всё ещё думаешь иначе?

– Порой сомневаюсь, что я думаю так, как написала.

– Почему?

– Не знаю. Я прокручивала ту… ночь. Это ведь я попросила мужа остановить машину. Не думала о чём-то, кроме желания быть подальше и дать ему время остыть.

– Выходит, что ты провокатор, Василиса?

– Но ведь не вылези я из машины, не подойди к зданию, чтобы прочесть улицу, то…

– То ничего не произошло?

Я вздыхаю и опускаю голову на колени.

– Подумай. Не торопись.

– Я знаю, о чём вы говорите. Но это не даёт покоя. Я… – мои глаза начинает выжигать притоком слёз. – Я виновата…

– Стой, стой, стой, – она наклоняется чуть ближе, опираясь на свои ноги предплечьями. – Девушка, оказавшаяся ночью на улице, не будем брать во внимание пустырь или улицу, хорошо? – я киваю. – Отлично. Девушка ночью виновата по умолчанию? Я возвращаюсь домой ночью из клиники. Иду по улице. Я виновата?

– Но это… это разные вещи.

– Почему? Улица, по которой я иду, тёмная. Меня может ждать опасность за любым углом. Я буду виновата в том, что насильник ждёт кого угодно и дожидается меня, чтобы совершить преступление? Пожалуйста, подумай и ответь на мой вопрос, Василиса.

Я думаю. Я думаю об этом всё это время. И порой прихожу к правильному выводу. Бьюсь с тьмой, которая пытается меня в такие моменты поглотить. Знаю правильный ответ. Но потом вспоминаю, что сделала и сказала именно я, и всё разрушается. Вся выстроенная цепочка просто уничтожается одной фразой, сказанной мной в машине.

Сейчас я представляю другую ситуацию. Переворачиваю сознание, чтобы оказаться в другом месте. Я не могу и не хочу представлять на улице Елизавету Андреевну. Там иду я. Не просившая высадить меня после ссоры с мужем. Не разгуливающая в поисках приключений в короткой юбке. Я возвращаюсь домой и попадаю в руки этого ублюдка.

Страх внезапно сковывает и поглощает. Но меня выводит из паники голос психолога, и я возвращаюсь в кабинет.

– Ты в порядке? – спрашивает она, смотря на меня всё так же обеспокоенно и в то же время мягко.

– Ваша вина здесь ни при чём. Это он виноват.

По щекам скатываются слёзы.

– Это он…

– Именно, Василиса. Я бы могла предоставить тебе множество материала на эту тему. Но скажу своими словами. Ты не виновата в том, что с тобой произошло. Скажи ты хоть тысячу раз противоположное. Сколько не переигрывай ситуацию – итог не поменяется, понимаешь?

Крепко стискивая колени, я прижимаю их ближе к груди, и чувствую, что в животе словно что-то шевелится. Словно бьётся.

– Ах… – вскрикнув, я быстро подскакиваю на ноги и опускаю голову к животу.

– В чём дело? Что случилось?

Елизавета Андреевна тоже поднимается на ноги и смотрит на меня в недоумении.

– Я… я почувствовала… Клянусь, внутри меня что-то зашевелилось. Ударило изнутри.

Её рот приоткрывается, а глаза скользят вниз. И пока мы молчим, я ощущаю каждый удар сердца словно маленькое землетрясение заживающей души.

***

После первого толчка в моем животе прошло два дня, прежде чем это случилось во второй и третий раз. Мы снова решили воспользоваться услугами конфиденциального УЗИ, но с матерью говорила не я. У меня не было желания и сил вынести эти обсуждения. Тогда я узнала, что внутри меня растет ребенок.

Порождение грязи и боли. Результат жестокого насилия. Ребенок, которого быть не должно, уже семнадцать недель рос и развивался согласно сроку.

Мне всего двадцать пять лет, а я уже не вижу для себя никакого будущего. Я проживаю день и просто жду другой, ничего не планирую, ни на что не надеясь. Девушка, у которой горели глаза, глядя на этот мир, проклинает свое существование. Почему со мной это происходит? Почему это происходит с другими женщинами в этом извращенном и убогом мире?

После УЗИ я возвращалась в клинику, которая была для меня убежищем, пешком. Со мной была медсестра, разумеется, так как я не имела понятия, куда мне двигаться. И пока я заставляла работать мышцы ног, а легкие гореть от быстрой ходьбы, я задавалась вопросом, что мне делать теперь.

Что. Мне. Делать?

Я почти смирилась с мыслью, делая аборт три месяца назад, что убиваю ребенка. Я не хотела этого младенца, имела право избавиться, но внутри все изнывало от этого ужасного выбора. Теперь же этот ребенок имел руки, ноги, голову и был размером с авокадо. Господи, он даже начал шевелиться, потому что был живым. Он шевелился редко, но я чувствовала это и каждый раз просила прекратить.

Мне казалось, что я справляюсь с кошмарами, страхами и морально становлюсь сильней. Теперь же… все откатилось назад. Снова один шаг вперед и разом десять назад.

Как же такое стало возможным вообще? Бабушка сказала, что ребенка нет. Его не должно было быть. Наверное, поэтому они с мамой решили приехать вместе в пятницу, до которой оставалось два дня. Стоило во всем разобраться. С этим я была согласна. Но это не решало моей проблемы.

В палату постучали. Вошла Татьяна и дала лекарства, которые я принимала после обеда. Затем оставила меня одну, отметив, что выпало много снега и было бы неплохо прогуляться.

Я не хотела гулять, с кем-либо говорить или выходить отсюда.

Мне нужна была тишина. Но я ощущала себя свихнувшейся. Голова кружилась от потока постоянных мыслей. Они были такими беспорядочными, что я была готова засунуть голову в самый большой сугроб.

Уже был декабрь. А декабрь на Алтае почти очарователен. Я бы хотела им восхищаться. Но у меня даже не получалось выдавить из себя улыбку или держать полностью открытыми глаза. Я снова начала ощущать усталость.

Крохотный удар изнутри заставил замереть и забыть обо всем, что я думала ранее. Забыть и выстроить стену из гнева.

– Ты не имеешь права шевелиться, – услышала я свой рокочущий голос. – Поэтому прекрати искать моего внимания.

Мои слова исходили из самой души. Я почти умоляла этого ребенка прекратить сводить меня с ума. Но он меня не слышал и не понимал, снова напоминая о себе. Заставляя думать о том, почему он выжил в итоге. Почему он сделал это?

В дверь коротко постучали. Не оборачиваясь, я позволила войти, и щелчок замка дал понять, что незваный гость уже внутри.

– Здравствуй, Василиса, – голос моего психолога прозвучал тепло, и я расслабила плечи.

– Здравствуйте.

Она не шелохнулась. Я тоже.

– Сегодня не назначен сеанс.

– Знаю. Хотела узнать, как ты себя чувствуешь? В последнюю встречу все закончилось тревожно.

– Это… – я горько усмехнулась. – Это слово «тревожно» очень позитивное для того, что случилось в нашу последнюю встречу с вами, Елизавета Андреевна. И я чувствую себя ужасно. А он бьется изнутри, заставляя все больше думать о нем. Я злюсь. И я плачу. Потому что… потому что это уже не сгусток клеток. Этот выбор другой.

Мои плечи затряслись от очередной порции слез.

– Я ненавижу этого ребенка за его происхождение. Но мне его жаль, потому что в этом мире для других людей это просто ребенок, который ни в чем не виноват.

Она наконец сошла со своего места у двери и через пару мгновений поднесла стакан воды.

– Держи.

Осушив его, я поставила стакан на широкий подоконник и села у окна в кресло, которое любила все эти месяцы использовать для длинных вечеров. Окна в клинике больше стандартного, поэтому каждый раз чувствуешь единение с миром за стеклом.

– Почему это продолжает меня ломать? Почему, когда я думаю, что иду прямо вперед, меня откидывает назад?

Я посмотрела на женщину, которая наблюдала за мной и, наверное, впервые ничего не записывала в свой блокнот.

– Потому что у многих вещей есть последствия, Василиса. Многие двери такие тяжелые, что их приходится закрывать очень долго, ища силы для нового рывка, сдвигая многотонную конструкцию лишь на пару сантиметров за раз.

– Это отнимает много сил.

Мое внимание снова привлек лес. Мрачный и темный, потому что густой, и солнечный свет попросту не касается земли.

– А что, если все наоборот?

– Как это наоборот? – я повернула голову, посмотрев на Елизавету Андреевну снова. – Я не понимаю.

– Что, если ты тратишь силы не на пустые вещи, не откатываешься назад, как думаешь? Что если ты тратишь силы и становишься в итоге сильнее? Ты думала об этом?

– Нет, – ее слова были чистым абсурдом. – Потому что сейчас я чувствую себя слабой и никчемной. Я жалею себя, плачу и ненавижу. Я просто устала.

– Хм, – она задумалась и на этот раз смотрела гораздо глубже. Потом она взяла со стола у дальней стены карандаш с бумагой и опустила передо мной. – Я засеку время.

Следующим ходом она поставила напротив меня стул и села.

– Я думала, это не терапия.

– Нет. Но ты напишешь письмо и прочтешь его чуть позже, когда меня уже не будет в клинике. Мы разберем его завтра на встрече.

Она посмотрела на свои часы. Кивнула на кофейный столик, стоящий между нами, и постучала по часам указательным пальцем, отсчитывая секунды. Я села на пол, схватилась за ручку и стала выводить слова.

***

Сон был беспокойным. Но, несмотря на кошмары, наверное, это был третий или пятый раз, когда я спала дольше обычного. Разбудил меня не будильник. Не рассвет. Ничто другое. Почему-то это снова был материнский голос. Но говорила она словами бабушки из ее визита три месяца назад.

– Суд – это самое малое, через что я заставлю вас пройти. Вам ясно?

– Марина, держи себя в руках. На данный момент нужно решить иной вопрос, и он куда важнее, так как время – наш враг. И ради бога, прекрати говорить вслух об этих вещах. Внучка сейчас проснется.

Мать замолчала. И я могла лишь представить, что человек, которому Марина Робертовна посвятила свою речь, сейчас выдохнул, потому что она могла уничтожать душу взглядом.

– Здесь нечего решать, мама. Пусть на этот раз вынут отродье из моей дочери и уничтожат.

– Нам придется вызывать искусственные роды и… Если быть точнее, не нам. Подобные манипуляции на таком сроке проводят не в частных клиниках, поймите. Необходимо ехать в перинатальный центр, ложиться в стационар.

– Вы делали проклятый аборт, а этот ребенок дожил до семнадцати недель, – прошипела мама. – Поэтому не смейте говорить «нет». Возьмете инструменты и вытащите его по кускам, мне плевать…

– Марина, господи, ну что ты такое говоришь.

Меня передернуло от одной мысли о том, что это происходит именно так.

– Очевидные вещи, мама. Я полстраны преодолела, чтобы слушать этот бред? Нет. Они сделают то, что должны были сделать.

– Тебя никто сюда не звал, – подала я голос и, подняв веки, посмотрела на стоящих в углу палаты женщин.

– Василиса, – бабушка тут же поспешила ко мне и обняла, когда оказалась у кровати.

– Привет, бабуль.

Я обняла ее в ответ, но смотрела на задыхающуюся в гневе мать. Но, прежде чем она что-либо сказала, я обратилась к третьей женщине.

– Вы делали аборт?

– Да.

– Вы сделали его некачественно?

– Нет. Я сделала все по стандартной схеме. Плод был удален, поверьте. Полагаю… – она запнулась и посмотрела на мою маму и бабушку, словно впервые озвучивала свои мысли. – Полагаю, что это были разнояйцевые близнецы. Иного ответа у меня нет. Поэтому одного удалось убрать, второй из-за маленького срока так и остался незаметен.

Я подавилась воздухом.

– Господи!

Словно издеваясь надо мной, внутри ощутилось шевеление. Порой казалось, что он отвечает мне. Это глупо, но он начинал двигаться именно в моменты важных и судьбоносных мыслей или разговоров.

– Дилетанты, – воскликнула мать и посмотрела на врача с неприязнью.

– Должно быть, сделанное контрольное УЗИ стоило провести дважды с временным промежутком, – ее глаза застыли и остановились на мне. – Мне очень жаль, Василиса.

Я верила в ее сожаления. Но это не могло мне помочь.

Очередной удар изнутри заставил напрячься и зажмурить глаза.

«Ты не нужен мне, – заговорила я мысленно с ребенком. – Не нужен, слышишь?»

В голове наступила тишина, мама же снова заговорила. И когда ее губы произнесли фразу «Я ее мать, и настаиваю на аборте. И вы его сделаете!» что-то щелкнуло, и пришло решение.

– А ты попробуй.

– Что?

Она посмотрела на меня недоумевая.

– О чем ты?

– Настаиваешь? Так попробуй сделай.

– Василиса! – тон ее голоса был предостерегающим. Но если она была на грани, то я жила на этой грани и балансировала последние четыре месяца.

– Я согласия еще ни на что не давала.

– А тебе разве нужно принимать это решение? Оно идет по умолчанию. Нужно просто закончить начатое. Не будь глупой.

– Отлично. Значит, не будет аборта.

– Что?! – они с бабушкой заговорили в один голос.

– Милая, – я остановила бабулю, подняв руку.

– Я выношу этого ребенка, потому что не хочу иметь последствий. Но отдам его после родов.

– Абсурд! Я никогда тебе этого не позволю сделать, – закричала мама. – Портить фигуру и внешность из-за этого ничтожества? Только через мой труп.

Ее истерика набирала обороты, а у меня заканчивалось терпение и силы ждать, когда она придет в себя. Может, я тоже была не в себе. Видимо, сильней, чем предполагала, раз сказала, что не будет аборта.

Если честно, я еще не верила в это.

– Мама, заплати врачу за этот визит и отпусти.

– Василиса, мы еще не закончили.

– Закончим без посторонних. Спасибо, что пришли, – поблагодарила я женщину, и она уставилась на мою мать, а бабушка положила руку на мое плечо и сжала его, то ли поддерживая, то ли умоляя передумать.

Пока мама отдавала конверт гинекологу, я отвернулась, и мой взгляд зацепился за тумбочку, на полке которой лежало письмо, что я написала в этой палате в среду. Когда в четверг я пришла на встречу с Елизаветой Андреевной, мне нечего было ей сказать.

Но когда она взглянула на слова, то я увидела на ее губах крошечную улыбку.

– Ты читала свое письмо? – это был ее первый вопрос.

– Да.

– Хочешь сравнить его с первым?

Я отказалась. Потому что мне показалось, если я прочту хотя бы строчку, то смогу ощутить физическую боль. В последнем не было тех эмоций. Я знала это. Эти письма отличались. Очень.

Это хотела мне сказать психолог. Что моя мысль о том, что я «откатилась» назад, неверная.

Если она была права, то я бы хотела знать, что мне делать с решением, что я приняла только что. Знал ли вообще кто-нибудь?