Глава 14

Демид

Бляяя… Я сижу за кухонным столом, и передо мной — моя бывшая тёща. Женщина, которая всегда меня ненавидела. Которая сделала всё, чтобы наш брак трещал по швам. Которая сейчас смотрит на меня так, будто я — таракан, выползший из щели.

Вот почему Ника так быстро согласилась. У неё вечно был один и тот же приём, когда мы жили вместе — спрятаться за маму. Чувствуешь, что проигрываешь? Зови маму. Чувствуешь, что не можешь настоять на своём? Зови маму. Чувствуешь, что вот-вот признаешься в том, что я прав? Зови маму. И она приходила. Всегда. Спасала дочь от правды, от решений, от ответственности.

И сейчас — то же самое. Анна Петровна сидит напротив, скрестив руки на груди. Я помню этот жест. Он означает: «Я не уйду, пока не добьюсь своего». Она всегда добивалась своего. Кроме одного раза — когда я женился на её дочери вопреки её воле. Тогда она проиграла. И не простила.

— Не ожидала вас здесь увидеть, — говорит она, но голос звучит так, словно она хочет укусить и бросится на меня. Хотя, скорее всего, так и есть.

— А я не ожидал, что вы так быстро приедете, — отвечаю я. — Ника сказала, вы в другом городе живёте.

— Для внучки я готова на всё, — она смотрит на меня. — Даже терпеть ваше присутствие.

— Анна Петровна, — я подаюсь вперёд, — давайте без театра. Я здесь не для того, чтобы с вами ссориться. Я здесь для Алисы. И для Ники.

— Для Ники? — она усмехается. — Вы уже один раз были для неё. Чем кончилось? Она плакала ночами, пока вы пропадали неизвестно где с кем попало.

— Я не пропадал с кем попало, — стискиваю челюсть. — Я работал.

— А фотографии? — она не отступает. — Голые фотографии в вашем телефоне? Это тоже работа?

— Это была ложь, — я смотрю ей в глаза. — И вы это знаете.

— Я знаю только то, что вы разбили сердце моей дочери. И я не позволю вам сделать это снова.

— Вы не можете мне запретить, — я чувствую, как во мне закипает. — Я её отец. Я имею право на дочь.

— Право? — она приподнимает бровь. — А где вы были, когда Ника рожала? Когда моя дочь не спала ночами? Когда Алисочка болела? Где было ваше право тогда?

Я молчу. Потому что нечего ответить. Она права. Меня не было. Я не знал. И это моя вина.

— Я здесь теперь, — наконец произношу я. — И я никуда не уйду.

— Посмотрим, — она откидывается на спинку стула. — Посмотрим, как долго вы продержитесь.

Алиса вбегает на кухню, сжимая в руках новую куклу. Большеглазую, с длинными светлыми волосами и розовым платьем. Ту самую, которую я принёс позавчера.

— Бабушка, смотли! — кричит она, забираясь на колени к Анне Петровне. — Это мне дядя подалил. Она умеет говолить. И пить. И какать. Плавильно?

— Правильно, — Анна Петровна гладит её по голове, но я замечаю, как её взгляд скользит в мою сторону. Оценивающий. Недоверчивый.

— А дядя сказал, что у нас будет секлетик, — продолжает Алиса. — А что такое секлетик?

— Секретик, — поправляю я. — Это тайна. Взрослая.

— А мне можно?

— Когда вырастешь, — Анна Петровна смотрит на меня, и в её взгляде — предупреждение. Не смей. Не при ней.

Алиса начинает что-то рассказывать бабушке про кукольный домик. Что там есть даже посуда, мебель, еще какая-то хрень. Анна Петровна ей кивает, что-то спрашивает. Я же бросаю взгляд в сторону Ники, которая всё это время стоит у косяка, скрестив руки на груди.

— Ты специально это сделала? — спрашиваю тихо.

— Что именно? — она приподнимает бровь.

— Позвала её.

— Я хотела, чтобы мама познакомилась с тобой заново, — невинно пожимает плечами. — Заодно и Алису увидит.

— Ника…

— Что? — она смотрит мне в глаза. — Ты боишься моей мамы?

— Я не боюсь, — подаюсь вперёд. — Я просто знаю, что она меня ненавидит. И ничего не изменилось.

— А ты свое знаменитое обаяние включи, — она чуть заметно улыбается. — Может, она растает.

— Ты надо мной издеваешься?

— Немного, — она отклеивается от косяка, проходит к холодильнику. — Хочешь чай?

— Хочу, чтобы ты перестала прятаться, — я встаю, подхожу ближе.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Всегда за неё пряталась, — я киваю в сторону двери, куда Алиса увела Анну Петровну. — И сейчас тоже.

— Демид…

— Что? — я смотрю на неё. — Ты боишься остаться со мной наедине? Без свидетелей? Без мамы, которая тебя прикроет?

— Я не боюсь, — её голос становится тише.

— Тогда докажи, — я делаю шаг. — Вечером. Когда Алиса уснёт. И мама уйдёт.

— Мама остаётся на ночь, — Ника смотрит мне в глаза с вызовом.

— Значит, я приду завтра, — не отступаю я. — И послезавтра. И буду приходить, пока ты не перестанешь прятаться.

— Ты невыносим, — выдыхает она.

— А ты — трусиха, — парирую я.

Она не отвечает. Берёт чайник, ставит на плиту. Я смотрю на неё, на её руки, которые слегка дрожат. Она нервничает. И это — хороший знак.

Грох и звон битого стекла оглушают. Я оборачиваюсь, по инерции сканирую взглядом объекты рядом. Алиса стоит в дверях кухни, а на полу разбитая ваза. Та самая, что стояла на тумбочке в прихожей. Та самая, которую Анна Петровна привезла из заграницы. Еще когда мы были в браке с ее дочерью, она ей гордилась.

— Дядя, она упала, — Алиса смотрит на меня виновато.

— Сама? — спрашиваю я.

— Я не тлогала, — она отводит глаза. — Она сама.

Анна Петровна вылетает из комнаты, смотрит на осколки, потом на меня.

— Это вы, — шипит она.

— Я даже не подходил, — поднимаю руки.

— Он не виноват, — вступается Ника. — Алиса, ты трогала вазу?

— Не-а, — Алиса мотает головой. — Дядя её дверью задел. Когда входил. Я видела.

Я закрываю глаза. Алиса, блядь. Маленькая предательница.

— Вот, — Анна Петровна смотрит на меня с торжеством. — Я так и знала. Вы даже находиться в этом доме не умеете, не то что заботиться о ребёнке.

— Я заплачу, — говорю я сквозь зубы.

— Не в деньгах дело, — Анна Петровна собирает осколки. — В принципе.

— В каком принципе?

— В том, что вы ничего не умеете. Ничего не можете. Только разрушать. Как тогда, пять лет назад.

Я смотрю на Нику. Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Жалость? Радость? Я не знаю.

— Знаете что, Анна Петровна, — я поворачиваюсь к теще, — раз я вам так не нравлюсь, я, пожалуй, останусь здесь подольше. Чтобы вы привыкли.

— Что?

— Вы сказали «не возвращайтесь», а я, знаете ли, офицер. Мне приказы отдают только начальники. Вы к ним не относитесь.

— Демид… — Ника смотрит на меня с изумлением.

— Что? — я приподнимаю бровь. — Ты хотела, чтобы мы поговорили. Без свидетелей. Но раз свидетель уже здесь — будем говорить при ней.

— Вы не имеете права, — Анна Петровна краснеет.

— Имею, — я сажусь на стул, складываю руки на груди. — Я отец. Я вхожу в этот дом, когда хочу. И выхожу, когда хочу. И остаюсь, когда хочу. Если вам это не нравится — дверь вон там.

Она молчит. Ника тоже. Я смотрю на них обеих. На двух женщин, которые думали, что могут мной управлять.

— Чайник, кажется, закипел, — я киваю в сторону плиты. — Кто-нибудь нальёт мне чаю?