Глава семнадцатая

Полтора месяца пролетели как один день. Мой ломаный немецкий стал куда более приближенным к разговорному, пока я общалась без конца с мамиными врачами, а истрепанные нервы, казалось, истерзались ещё больше за долгие часы, проведенные в небольшом коридорчике, предназначенном для ожидающих результаты. Операционный блок мигал ярким светом, и я молилась — впервые в жизни настолько неистово молилась, — чтобы мама выжила, чтобы у хирурга не дрогнула рука, не было перебоев с электричеством, чтобы…

Всё было хорошо.

Я помнила, с каким волнением ждала первых результатов анализов после операции, замирала возле маминой постели, ожидая её пробуждения, и самого первого, и всех последующих. Это было очень, очень больно, и мое сердце замирало, когда я видела на мониторах показатели, отклоняющиеся от привычных, но мы медленно, но верно шли на поправку. За окнами больницы ярко горело лето, готовясь перетечь в не менее жизнерадостную осень. Я не беспокоилась о времени; в университете договорилась об оформлении академического отпуска, знала только, что надо будет предъявить необходимые документы. Мне ведь надо ухаживать за мамой, работать.

Я знала, что вернусь, только позже, когда всё окончательно наладится.

Тем не менее, возвращаться в страну было непривычно. Я настолько привыкла к порядку немецкой больницы, что улицы, переполненные людьми, казались мне самым настоящим чудом. Я ехала осторожно, будто забыла, как на самом деле надо управлять машиной, осторожно всматривалась в каждый дорожный знак, чтобы случайно ничего не нарушить. Мама сидела рядом и тоже, казалось, пыталась впитать в себя реальный мир. Правда, она не боялась аварии, доверяла мне, но зато впервые за долгое время видела такое количество людей.

— Так непривычно, — поделилась она. — Я как будто в летаргическом сне два последних года провела. Даже не представляю себе, как оно будет — прийти домой.

— Сначала тебе надо будет провести несколько дней в больнице, — возразила я. — Только потом — домой. Анатолий Игоревич должен проконтролировать, как ты будешь восстанавливаться после переезда, это не настолько легкая процедура. И так понятия не имею, как он разрешил нам добраться до больницы самостоятельно.

— Я отлично себя чувствую, — улыбнулась мама. — Ведь я сама уже спокойно хожу. И сердце совершенно не болит. Ты перестраховываешься, Стася.

— Просто стараюсь сохранять здравомыслие.

— Ну ведь я не маленький ребенок! — мама, конечно, спорила не всерьез, скорее для того, чтобы немного разрядить атмосферу. — А этот молодой человек, который привез машину, он тебе кто?

Я закатила глаза, с трудом сдерживая досадливый взгляд.

— Просто знакомый.

— Просто знакомый? — уточнила мама. — Просто знакомые не привозят авто. Которое, к тому же, прежде принадлежало твоему отцу.

— Это уже полтора месяца не так, — возразила я. — Мне всё равно было некуда деть машину. Не стоять же ей на улице полтора месяца. Потому я попросила Алекса за нею присмотреть. Не более того. Возможно, он пользовался ею это время, не знаю. Я разрешила.

Машина нисколечко не изменилась с того момента, как я вручила Вольному ключи. Я и нашла-то его чудом — через соцсети, подбирала имена, пока наконец-то не натолкнулась на поддельную страничку, фэйк, с которой улыбалась его фотография. Алекс ответил довольно быстро и согласился помочь, а потом, пока мы с мамой были в Германии, периодически писал, интересовался, как мама себя чувствует, рассказывал мне последние новости — но только те, о которых я спрашивала. На самом деле, я так и не смогла притвориться на все сто процентов равнодушной, сделать вид, будто мне наплевать на то, что там у папеньки.

Алекс говорил, мой отец пытался вернуть себе имущество. Даже нашел адвоката, который, впрочем, послал его уже через несколько дней работы — потому что понял, дело бессмысленное, выиграть его всё равно не получится. С Викки и Олегом Вольный не контактировал, а я боялась спросить, вместе они или нет. Алекс предусмотрительно не упоминал об этом, а может, ему на самом деле было наплевать на них. Они-то ему чужие.

Собственно, я тоже. Но, как смеялся Вольный, ему нравилось моё упорство.

— Он привлекательный мужчина, — отметила мама. — Даже очень.

О да. Я заметила. Пока Алекс встречал нас, наверное, половина аэропорта едва шеи не скрутила. Он, собственно, даже довез нас до города, а потом отдал мне ключи и, попрощавшись, опять куда-то убежал. Должно быть, по делам, но я не спрашивала. Алекс терпеть не мог распространяться о том, насколько успешно проходят его игры и что происходит в его жизни. Кажется, он даже стеснялся своего вида деятельности. Или просто понимал, что такого человека, как моя мама, подобные откровения могут попросту испугать.

А волноваться ей нельзя.

В любом случае, принять Алекса за непривлекательного было невозможно. Хоть сейчас он и напрочь избавился от любого пафоса в своем внешнем виде и казался обычным человеком, всё равно притягивал к себе взгляды. Мама обратила на него внимание, само собой, чисто теоретически, но, кажется, была готовить мой выбор.

Одна беда — у нас с Алексом не было и быть не могло никаких отношений. Хотя мы с ним были едва знакомы, я уже чувствовала, что слишком осторожна, чтобы влюбиться.

Влюбиться во второй раз.

Мне первого по горло хватило.

— Да, привлекательный, — усмехнулась я. — И он хороший человек. Но между нами ничего нет и быть не может.

Мама понимающе покачала головой. Она не спрашивала об Олеге, но прекрасно понимала: если он сейчас не рядом, значит, оставил меня. Неважно, какие для того были причины, одно понятно: напоминать о нем уж точно не стоит, если она не желает расстроить меня ещё сильнее и загнать в депрессию.

— Приехали, — нарушила становившуюся всё тяжелее тишину я, паркуя авто у больницы. — Не выходи из машины, подожди, я тебе помогу!

Я выскочила из авто, прекрасно зная, что мама сейчас будет рваться куда-то бежать, испробовать возможности своего уже излеченного тела. Реабилитация прошла успешно, но это был только самый первый шаг. Я знала, что ей пока что нельзя слишком активничать, надо беречь силы и не давать организму расходовать весь ресурс. Но мама, должно быть, впервые почувствовав возможность действительно жить полноценно, упорно забывала обо всех разумных ограничениях.

Я с нею не ругалась — понимала, что это, во-первых, бессмысленно, во-вторых, только сильнее её расстроит, просто мягко направляла, говорила, что надо бережнее относиться к собственному здоровью. Она вроде бы и слушалась, но потом вновь забывалась.

В Германии неусыпно бдели врачи и медперсонал. Теперь же рядом постоянно находилась я, и, кажется, мама начинала уставать от того, что практически никогда не оставалась одна. Но она не жаловалась, просто на несколько минут будто проваливалась в себя, смотрела в окно и таинственно улыбалась.

Я понимала, что это означает. Для неё операция была как будто вторым днем рождения. Она познавала мир, как маленький ребенок, который хотел увидеть всё, ко всему прикоснуться, насладиться жизнью сполна.

Ничего, ещё немного, и у неё будет такая возможность.

.. Как я и предполагала, мама открыла дверь сама и уже собиралась выскочить на улицу и привычно быстрым шагом направиться к корпусу больницы. Я подоспела как раз вовремя, чтобы взять её за руку, захлопнуть тяжелую дверцу некогда папиного автомобиля, по размерам периодически вызывающего у меня ассоциации с передвижным танком, и подставила плечо.

Мама оперлась о мою руку нехотя. Мы шли медленно, но зато уверенным и бодрым шагом, и она вдыхала воздух полной грудью, наслаждаясь тем, что может наконец — то воссоединиться с природой, с родным городом. На территории больницы было не так уж и шумно, и можно было даже расслышать пение птиц, а ещё — родную речь.

— Наконец-то, — вздохнула мама, — никакого немецкого. Я думала, не выдержу.

— Ты же знаешь немецкий.

— Это не отменяет то, что я терпеть его не могу, — закатила глаза она. — Ничего, постепенно вернусь к переводам, но буду выбирать другие языки. Какие угодно, но только не немецкий!

Когда-то мама работала профессиональным переводчиком в издательстве. Она знала большое количество языков, к тому же, работала достаточно быстро, потому ей платили хорошую стабильную зарплату. Но с каждым годом, когда болезнь напирала, маме становилось всё сложнее и сложнее трудиться в привычных объемах, прежние сроки становились для неё нереальными. Пропали куда-то ученики, которые приходили к нам домой в мои двенадцать-тринадцать-четырнадцать лет.

Уже став старше, я окончательно осознала, насколько сложно маме было справляться со всем этим, чтобы обеспечить меня, чтобы наша жизнь была достойной. Возможно, это было последним камнем, убившим её здоровье.

И теперь я должна была сделать всё, чтобы помочь ей восстановиться.

Мы довольно быстро дошли до больничного корпуса. Я знала, что маму очень трудно сдерживать, когда она твердо вознамерилась что-то сделать, а сейчас она пусть несколько неосознанно, но со своим привычным упрямством рвалась в бой, надеясь на то, что собственной активностью сможет поскорее выбраться из пучины болезни и вкусить жизнь. Правда, её боевое настроение несколько подупало, стоило нам только оказаться внутри и вдохнуть немного неприятный, затхлый больничный воздух, как всегда наполненный запахами лекарств и медицинского спирта, а ещё хлорки, которой тут продолжали мыть полы. Мне казалось, что даже если весь мир перевернется, в этой больнице всё будет точно так же, как и прежде — немного ленивый медперсонал, врачи, готовые тратить огромное количество времени на больных и даже не думающие о вознаграждении, и дух СССР, очевидно, неискоренимый — даже спустия почти тридцать лет больница "радовала" старым оборудованием и мебелью. Разумеется, постепенно всё обновлялось, но не настолько быстро, насколько бы мне хотелось.

Мама выглядела немного растерянной, как будто могла заблудиться в здании, в котором провела последние полтора года. Она растерянно осмотрелась, оглянулась на вход, и я, ободряюще сжав её руку, уверенно повела маму к нужному кабинету. Мне этот путь был знаком, я наизусть выучила его, когда приходила к Анатолию Игоревичу сразу, а не преодолевая дорогу к ординаторской от маминой палаты.

За полтора месяца практически ничего не изменилось. Санитарка, Варвара Максимовна, улыбнулась мне всё так же приветливо, как и прежде, я ответила тем же, зная, что на самом деле она меня недолюбливает — считает заносчивой фифой, у которой есть всё, в том числе деньги на лечение матери. У Варвары Максимовны их нет, и дочь её, старше меня лет на десять, никогда не может позволить себе такие вещи, которые заставлял покупать мой отец…

Для таких, как Варвара Максимовна — нормальных, простых людей, не отравленных этим "высшим" обществом, — я была изгоем, сколько бы ни пыталась показать, что нас на самом деле почти ничего не разделяет. Да и сейчас, хотя я уже избавилась от всего раздражавшего меня в собственном образе, она никак не могла смириться: я-то нашла деньги на лечение мамы, а кто-то другой не смог этого сделать.

Впрочем, отмести мысли об этой женщине было очень просто. Я всегда ставила в приоритет жизнь мамы, а не мнение посторонних людей о нашей семье. Потому, нацепив на лицо знакомую приветливую улыбку, поздоровалась, прошла мимо и была готова к раздраженному шепотку за спиной. Всё же, слишком часто я посещала больницу, чтобы сейчас так быстро всё закончилось.

Знакомый звук — стук в дверь, — и короткий ответ "войдите" от Анатолия Игоревича больше не звучал для меня так траурно, как прежде. Я открыла дверь и посторонилась, пропуская вперед маму, и краем глаза успела заметить, как расплылся в улыбке врач, вскакивая со своего места.

— Добрый день. Станислава, Алевтина, — Анатолий Игоревич указал на стулья. — Присаживайтесь, — от махнул медсестре, — Лена, время ставить капельницы, и в седьмой палате…

— Я понадоблюсь? — деловито уточнила женщина.

— В ближайшие полчаса, думаю, я справлюсь сам, — покачал головой мужчина, и Елена, коротко кивнув, подхватила стопку медицинских карт и быстрым шагом вышла из кабинета. Анатолий Игоревич, вероятно, только-только закончил прием, чаще всего его можно было застать в ординаторской, либо здесь, но для того ещё предстояло отстоять очередь — как и к всякому хорошему специалисту, который ещё и выкраивал время для приема больных.

Я усадила маму на стул и застыла у неё за спиной, наверное, напоминая мрачное изваяние. Улыбка, всё так же остававшаяся на моем лице, я знала, не способна обмануть ни маму — но она, к счастью, на меня не смотрела, — ни Анатолия Игоревича, впрочем, сейчас обращавшего внимание больше на пациентку, чем на её сопровождающую.

Мне было душно. Никогда прежде не замечала, что в больнице настолько затхлый воздух. Впрочем, сейчас было очень жарко на улице, и я понимала, что не стоит ждать благодатной прохлады в здании. Правда, автомобиль роботизированным голосом сообщал всего про двадцать семь градусов по Цельсию, но мне казалось, что там все сорок, и сердце так гулко колотилось в груди, словно стремилось немедленно подтвердить все мои предположения, и чем страшнее, тем лучше.

Мама вроде бы чувствовала себя неплохо, и это сейчас самое главное. А то для неё любые климатические изменения могут закончиться очень плохо.

— Как чувствуете себя? После перелета нет дискомфорта? — Анатолий Игоревич серьёзно взглянул на мою маму. — Немецкие коллеги, конечно, утверждают, что вы готовы порхать, как птичка.

— Так и есть, — утвердительно кивнула Алевтина, кажется, собирающаяся уже после приема у врача броситься искать себе работу.

— Но я думаю, мы всё-таки постараемся поберечься, — немного виновато улыбнулся мужчина. — В таком деле лучше перестраховаться.

— Вот и я так считаю, — вклинилась я, опуская ладони маме на плечи. — Доктор Клаус передал документы, — я добыла из сумки нужную папку и передала её Анатолию Игоревичу. — Там на английском, но, если нужно.

Я хотела предложить свои услуги по переводу — всё же, мой английский был гораздо лучше, чем мой же немецкий, — но мама уже успела произнести:

— Я переведу, что будет нужно.

Анатолий Игоревич расплылся в улыбке, совершенно не врачебной. Он вообще, как мне вдруг показалось, смотрел на маму не просто как врач, а ещё и как мужчина, оценивший её женскую привлекательность. Я ни с того ни с сего вспомнила о том, что он был свободен — как, собственно говоря, и моя мать.

Мама же и вправду расцвела с момента операции. Сначала она, конечно, была бледной и истощенной, но со временем поправилась, набрала вес, перестав напоминать живой скелет, и её красота вернулась почти в полной мере. Конечно, она всё ещё быстро уставала, но это ведь только первый шаг! Я могла себе представить, как будет выглядеть мама через два месяца, если мы продолжим в том же духе.

Врач, наконец-то отведя взгляд от Алевтины, уткнулся носом в документы. Несколько раз он тянулся к мобильному, очевидно, чтобы перевести то или иное слово, но, вспоминая о том, что у него есть помощница, обращался к матери. Я даже не заметила, когда мама успела придвинуть стул чуть ближе к столу и вместе с Анатолием Игоревичем рассматривала документы, переводя те или иные термины. Наклоняясь друг к другу, они иногда случайно соприкасались лбами и, спешно отклоняясь, улыбались. Я не могла избавиться от ощущения, что наблюдаю за влюбленными, которые пока что из-за стеснения не способны дать волю собственным чувствам, но, возможно, вот-вот позволят себе маленькое послабление и будут улыбаться уже не украдкой.

Я тяжело вздохнула и в очередной раз отметила, что здесь до ужаса душно. Ещё и сердце почему-то предательски закололо, захотелось поскорее выйти на улицу — может быть, там будет лучше? Я сделала шаг вперед и судорожно уцепилась пальцами в спинку маминого стула, надеясь на то, что этого никто не заметит, и тряхнула головой, пытаясь отвлечься.

Сделала только хуже, потому что теперь ещё и перед глазами всё поплыло и запрыгало, а ком в горле никуда не исчез. Я закусила губу, шумно втянула носом воздух и, решившись, предложила:

— Я подожду снаружи? Не буду вам мешать.

— Ты нам не мешаешь, — мама обернулась, явно чувствуя себя виноватой. — Стася, всё в порядке?

Наверное, я выглядела сейчас не лучшим образом. Но зеркала в кабинете не было, да и отражение своё в окне я увидеть не могла, потому только предполагала.

— Нет, всё хорошо, — выдавила я из себя вынужденную улыбку. — Тут просто немного душно. Я подожду в коридоре, ладно?

— Хорошо, — несколько растерянно кивнула мама.

Я надеялась на то, что она достаточно увлечется беседой с Анатолием Игоревичем, чтобы позабыть о моем довольно бледном виде. Мама бывала порой безгранично влиятельна ко всяким мелочам, к которым мне бы хотелось и вовсе не привлекать её внимание, потому лучше выйти сейчас, чем поражать маму одышкой и удивительно бледным видом.

В коридоре лучше не стало. Свежевымытый пол впечатлял отвратительным больничным запахом, и я скривилась, чувствуя, как сдавило всё в груди.

Черт!

Пришлось присесть на обитую дерматином скамейку возле двери в кабинет. Я закрыла глаза и постаралась сконцентрироваться на том, что сейчас всё закончится, и я смогу отправиться домой. Почему-то поташнивало, и я напомнила себе, что дома надо будет выпить антигистаминное, не то потом будет плохо. И чем Варвара Максимовна вымыла пол?

Я даже не заметила, когда рядом со мной кто-то сел. Наверное, тоже собирались к врачу на прием, или просто ждали кого-то.

Открывать глаза ради того, чтобы убедиться в каких-либо своих предположениях, я посчитала излишней роскошью. Слишком уж приятно мне было просто сидеть, никого не трогая, и наслаждаться найденным где-то в глубине своего сознания терпением. Ничего, пять минут, и мама выйдет оттуда. Может быть, Анатолий Игоревич даже не будет поднимать вопрос о госпитализации, и мы сразу поедем домой.

Я попыталась придумать, что буду готовить на обед, чтобы было и вкусное, и диетическое. От мыслей о еде почему-то стало ещё более тошно, но я заставила себя сконцентрироваться на рецепте паровых котлет — я же его знала, да?

— Ну какое свинство, ты только посмотри! — раздалось рядом недовольное бормотание. — Села и хоть бы дернулась, когда пожилые люди подходят. Вот так оно всегда, займут своими задами место, дуры крашенные…

Я распахнула глаза и с удивлением уставилась на ворчливую женщину лет пятидесяти напротив меня. Может, она была и моложе, просто плохо выглядела, но я бы в жизни не назвала её пожилой. Вот толстой — это да. Но то, как она на меня уставилась, отбило всякое желание и спорить с нею, и при этом её жалеть.

Я молча поднялась со своего места и встала по другую сторону двери. Голова покруживалась, но это было, очевидно, от того, что я довольно долго просидела с закрытыми глазами. Задремала даже, наверное, иначе с чего б эта женщина выглядела такой возмущенной.

— Дошло наконец-то, — прошипела она. — Это нельзя было раньше свой худосочный зад поднять со скамьи, чтобы приличные люди сели.

Я даже не решилась спрашивать, что во мне неприличного. Льняные брюки даже не обтягивают ничего, и блузка не просвечивает, даже выреза нет глубокого — я же знала, что иду в больницу и должна выглядеть соответствующе. Конечно, сейчас я предпочла бы одеться во что-нибудь полегче, кто ж знал, что будет так жарко и так душно…

И голова кружится.

— Ни стыда, ни совести, — продолжала бормотать женщина. — Вот в мое время!

Я нехотя скосила в её сторону взгляд и обнаружила, что второе место на скамье занимал какой-то мужчина, и его ровным счетом не интересовало ни то, что стою я, ни то, что стояла эта толстая дамочка. А самое главное, к нему у женщины не было совершенно никаких претензий. Я понимала, конечно, что болен быть может и мужчина, разумеется, не собиралась скандалить, но логику, по которой именно я была выбрана в качестве жертвы, понять не могла.

— Вы же уже сели, — не удержалась я, — зачем продолжаете ругаться? Не стоит так нервничать.

— Она ещё лечить меня будет, — фыркнула незнакомка. — Свинья малолетняя!

Я невольно сжала руки в кулаки. Перед глазами всё поплыло и запрыгало, желание уцепиться в волосы этой бабе — назвать её женщиной уже просто не поворачивался язык, — было просто невероятным, и я с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на крик.

— Вероятно, людей в свиней превращает это место на скамейке? В таком случае, я счастлива, что больше его не занимаю, — хмыкнула я.

Женщина не сразу поняла, о чём шла речь. Как только до неё дошло, что её посмели назвать свиньей — пусть даже не прямо, — она вновь начала ругаться, на сей раз уже не подбирая выражений. Я даже не слышала, что именно она говорила. В ушах шумело, перед глазами всё пошло черными пятнами, и я почувствовала, что задыхаюсь. От духоты стало совсем дурно, очень хотелось пить, но воду я почему-то оставила в машине.

Надо было зайти обратно в кабинет, и я сделала шаг в направлении двери, но женщина моментально встала у меня на пути, преграждая путь.

— Ишь чего удумала! Чего, тебе только спросить? Уступать надо, пигалица! — не унималась она.

Я хотела ответить. Правда, хотела — только не успела произнести ни слова. Перед глазами всё поплыло, и я успела только понять, что падаю, прежде чем потеряла сознание.