Глава девятнадцатая

Уже когда Алекс исчез за углом, я подумала, что надо было сказать: я б хотела, чтобы он был моим братом. Удивительно, но я и вправду испытывала к нему исключительно сестринские чувства. Казалось бы, как можно не мечтать о таком потрясающем мужчине? Но Алекс был рядом как друг…

А моё сердце не испытывало к Олегу сейчас ничего, кроме обиды и ненависти.

Я понятия не имела, почему так. У меня не было ни единого доказательства, что он просто воспользовался мною, только дурацкое предчувствие, что эти отношения всё равно не привели бы к добру. Я нуждалась к подтверждении хотя бы одного из моих чувств, будь оно положительным или негативным, и понимала, что получить мне его не от кого.

Разве что спросить прямо, но вряд ли Олег скажет мне правду.

И знать ему о нашем ребенке необязательно. Если этот ребенок существует, конечно, и в анализе ничего не накрутили.

Я поднялась в квартиру и ещё несколько минут не решалась воспользоваться всё — таки купленными тестами. Может быть, не хотела развеять собственные сомнения окончательно, потому что ещё надеялась, что мне не придется ничего решать.

Я ведь уже почти забыла Олега. Почти смирилась с тем, что мы просто никогда больше не встретимся. Я не хотела вспоминать.

Не хотела бередить и так ещё достаточно свежие раны.

Набраться смелости оказалось ещё труднее, когда пришло время смотреть на тесты. Я стояла у двери ванной, не желая переступать её порог, зажмурилась и считала до ста, прежде чем зайти внутрь и взглянуть, будут ли те кошмарные две полоски, или, может быть, всё ещё обойдется. Может быть, в такой ситуации полагалось молиться?

Но не думаю, что я смогла бы подобрать подходящие слова.

Я наконец-то заглянула в ванную, чувствуя себя обреченной, которая сама спешит на собственную казнь, взглянула на тест и застыла.

— Нет, — охнула я, хотя и так знала, что у меня мало шансов увидеть другой результат. — Нет, нет, нет!

Две полоски, на которые я сейчас смотрела, наверное, расширившимися от ужаса глазами, не спешили никуда исчезнуть. И первый, и второй, и третий тест — все показали одно и то же, неумолимо подтверждая факт моей беременности.

— Нет! — взвизгнула я куда истеричнее, чем собиралась себе позволить, и швырнула очередной тест в мусорное ведро — и сама следом за ним упала, правда, на пол ванной.

Ноги подкосились как-то сами собой, и я даже не знала, отчего оказалась на полу — потому что так сильно разозлилась или просто от бессилия. У меня никогда не было нервных приступов, я боялась беспокоить маму, когда была подростком, а теперь чувствовала, что готова биться в истерике, выть, выдирать самой себе волосы.

Не надо было отпускать Алекса. Мне нельзя было оставаться одной. Сейчас, сидя на полу в ванной комнате и вздрагивая в попытке расплакаться, я не могла выдавить из себя ни единой слезы, только хватала ртом воздух.

Один раз! Я поддалась своим чувствам один-единственный раз. Мои подруги — сокурсницы, точнее, — спали со своими парнями, у кого-то были даже случайные связи, и ни одна из них не забеременела. А я один раз, по глупости…

Я была уверена, что мы предохранялись. А сейчас с ужасом думала: а вдруг этого было недостаточно? И мало ли, я настолько потеряла голову, что даже не заботилась о том, что со мной происходило. Хотела только быть с ним, наслаждаться его прикосновениями.

Да будь он проклят!

Я всхлипнула, пытаясь как-то собраться с силами. Надо умыться, успокоиться, позвонить в клинику и записаться на прием к врачу. Надо…

Господи, да что я буду делать, если останусь наедине с больной матерью и с животом? Кто будет растить этого ребенка, если мы останемся без средств для существования? Чем я вообще думала, когда позволяла хотя бы дотронуться, прикоснуться к себе? Будь он проклят, этот Олег!

Я была готова разрыдаться — и разрыдалась бы наверняка, если б не раздавшийся звонок в дверь. Он заставил меня встрепенуться. А вдруг это мама? Может быть, её привезли домой. Странно, что так скоро, но всё же…

Или Алекс? Может быть, он всё-таки решил вернуться? Кто знает, Вольный всегда был непредсказуем. Он был посчитать, что ушел не вовремя.

Я заставила себя встать. Надо открыть дверь, и желательно выглядеть не разбитой и заплаканной. Я даже плеснула себе в лицо воды, спешно вытерлась полотенцем и только тогда, искренне надеясь, что не буду казаться дрожащей от ужаса и какой-то сумасшедшей, поплелась открывать дверь.

Надо было посмотреть в глазок, но я как-то позабыла об этом, позволила себе утонуть в мрачных мыслях. Пока открывала дверь, сотни раз прокляла себя за неосмотрительность, которую допустила с Олегом — а потом мысленно повторила проклятье, только уже за то, что просто так решила впустить человека в дом.

Потому что на пороге стоял не Алекс и уж тем более не мама.

С лестничной площадки на меня смотрел отец.

Я едва сдержалась, чтобы не попятиться. Вид папеньки — какой-то побитый, утомленный и совершенно не похожий на того человека, которого я вроде как довольно неплохо знала, — не особенно приятно впечатлял, и последнее, чего мне сейчас хотелось — это вступать с ним в открытый конфликт. И вправду, от Дмитрия веяло опасностью, и мне пришлось несколько раз напомнить себе о том, что он понятия не имеет, участвовала ли я в процессе его разорения.

— Здравствуй, дочка, — поприветствовал меня он. — Пустишь?

— А должна? — холодно промолвила я.

— Мы всё же родная кровь, — Дмитрий помолчал немного. — Я машину внизу видел свою.

— Мою, — исправила я его. — Мне подарил Алекс.

— Алекс?

— Тот самый парень, которому ты проиграл всё состояние в карты.

Папенька скривился так, как будто одно воспоминание об Алексе причиняло ему дискомфорт на физическом уровне. Я же только расправила плечи и уверенно смотрела отцу в глаза, вновь воскресив ту самую спокойную, способную всегда держать себя в руках Станиславу, которая так послушно играла роль хорошей дочери.

Местами даже слишком послушно.

Правда, чтобы соответствовать, пришлось посторониться, и отец всё-таки зашел в квартиру. Я прикрыла дверь, но запирать её на ключ не стала — всё равно рассчитывала на то, что совсем скоро Дмитрию придется уйти. Нечего ему здесь делать. Пользы от него точно не будет, а вот вреда — предостаточно, если он вздумает вновь волновать маму.

Да и мне теперь тоже вроде как нельзя нервничать.

— Автомобили — это довольно дорогие подарки, — покачал головой отец. — К тому же, общаться с врагами — это…

Он не закончил, взглянул на меня, дожидаясь реакции. Я заставила себя представить, что именно могло твориться сейчас в сознании отца, что именно он так умело придумал обо мне и об Алексе, усмехнулась этим, как мне показалось, несколько наигранным фантазиям и протянула:

— Он довольно щедр и ничего за это не требует.

— И насколько же щедр?

— Настолько, — мой голос звучал ровно, — что оплатил маме операцию.

— Вот как.

— Да, — я надеялась, что отец не знал о том, что маму оперировали. И о том, что финансово это устроил именно Олег, а не Алекс.

— Значит, ты поддерживала всё-таки отношения с матерью.

— Разумеется, — кивнула я. — Я довольно неплохая актриса. И с тобой я была хорошей дочкой только потому, что мне нужны были деньги на лекарства. Как понимаешь, теперь я в деньгах на лекарства не нуждаюсь, да и их у тебя больше нет, так что, не вижу повода продолжать этот разговор.

Отец скривился.

— Ты всё надеешься, что ты похожа на мать, — протянул он, — но ты — моя девочка. Ты, как и я, знаешь цену финансам! Аля никогда этого не понимала. Она всё рассказывала о человечности, пока на своей шкуре не прочувствовала, насколько всё это глупости.

Я ответила злой усмешкой. Если б он сам был чуточку человечнее, мама могла бы вылечиться намного раньше и куда меньшими усилиями. Но мой папенька не был способен на благотворительность, он всё время надеялся на выгоду для себя одного — и, разумеется, ждал от всех остальных такого же результата. Я знала, что, если вдруг буду ожидать от него хороших, правильных поступков, дождусь только сплошного разочарования.

Нет уж. Пусть даже не надеется на то, что его дочка поступит как послушная девочка.

— Я думаю, говорить нам не о чем, — стараясь выдержать свой ледяной тон, проронила я, — так что, можем уже прощаться. До двери недалеко, папенька.

— Я пришел к тебе по делу, — ответил Дмитрий. — И, если честно, меня только радует твоя деловая хватка.

Его радует, что я выставляю его за дверь? Как это мило!

— И чем же она так приводит тебя в восторг? — поинтересовалась я, не скрывая яда, буквально звеневшего в голосе.

— Если б ты сейчас рассказывала о порядочности и о том, как правильно жить на свете, уверен, мы бы с тобой каши не сварили, — закатил глаза он. — А так, я очень надеюсь на твой здравый смысл и на то, что ты согласишься действовать нам обоим на пользу.

— Я всё ещё жду конструктива.

Отец ухмыльнулся.

— Я пришел предложить тебе сделку.

— Какую сделку?

Глаза Дмитрия хищно засверкали. Я понимала, что это означало только одно: он уже придумал какой-то план и собирался воплотить его в жизнь за мой счет.

— Я виделся недавно с Викой, и она заявляет, что у них с Лавровым скоро свадьба. Но я же разбираюсь в мужчинах… Если он раз на тебя повелся, поведется и во второй раз. Наши напряженные отношения будут для тебя только плюсом. Соблазни его. А потом придумаем, как отобрать у него деньги. Ты вернешь мне моё имущество, но, разумеется, и сама получишь щедрое вознаграждение. Настолько щедрое, что больше ни в чём никогда не будешь нуждаться. И в подарках этого Алекса в том числе.

Мне показалось, что мир вокруг остановился. Сердце, до того более-менее спокойно бившееся в груди, заколотилось до такой степени быстро, что я едва вновь не рухнула без сознания. Острая боль между ребрами напомнила о том, что я просто — таки обязана успокоиться. Надо…

Надо найти в себе силы и не повестись на его провокацию. Я ведь не дурочка. Я понимаю, что…

Что я понимаю? Что мужчина, которого я полюбила, грязно воспользовался мною, чтобы просто вернуть свою бывшую? А теперь он ещё и намеревается на ней жениться.

Лучше бы я этого не знала. Оставалась в неведении.

Теперь я просто испытывала отвращение. К себе, потому что однажды поверила Олегу, к нему, к Викки, к собственному отцу, который смеет мне, своей родной дочери, предлагать такое и свято уверит, что я поведусь.

— Пошел вон, — только и нашла в себе силы прошептать я. — Пошел вон из моего дома, и чтобы я больше тебя не видела!

Я отвернулась от него и в два шага пересекла коридор, вошла в гостиную, притворяясь, будто просто рассержена, но на самом деле пряча нежданные слезы. Я ведь почти успокоилась, а теперь опять украдкой вынуждена была вытирать соленые капли.

— Стася, — отец, разумеется, не остался в коридоре и не ушел, он последовал за мною, продолжая плести свою паутину интриг и надеясь на то, что я по детской наивности вновь в неё попадусь.

Ошибся. Мне двадцать, а не два годика.

— Стася, — он почти с отцовской заботой положил мне руку на плечо, — посмотри, где ты живешь! Этот дом такого же возраста, как и я. Кто будет оплачивать ту роскошную жизнь, к которой ты привыкла?

Если б он спросил, кто будет оплачивать мамину реабилитацию, я, может, и обернулась бы. Но слышать эти льстивые, скользкие речи и знать, что цель у них всегда только одна: деньги… Нет, отец точно ошибся с целевой аудиторией.

— Ничего, я молодая, быстро перестраиваюсь, — я повернулась к нему только тогда, когда убедилась, что глаза высохли, и я не разревусь, как слабая глупенькая девочка, прямо в эту же секунду. — А вот тебе будет довольно трудно, правда? Они же тебе вообще ничего не оставили?

Я знала, что у папы были кое-какие резервы, но с его размахом они вряд ли продержались достаточно долго. И теперь, всматриваясь в лицо отца, я понимала, что он действительно с трудом выживал, цепляясь за те копейки, что у него сейчас были.

Кто-то продержался бы несколько лет, отец спустил всё за месяц. Наверное, пытался жить на широкую ногу, придерживаться всё того же круга знакомств, что и прежде, только вот теперь статус у него был совершенно другим.

— Ну ведь мы можем всё вернуть, — ухмыльнулся Дмитрий.

Я вздрогнула от отвращения. Перетерпеть отцовские предложения было бы гораздо проще, если бы меня так болезненно не резанула новость о Викки и Олеге.

Пожениться! Господи.

Какой кошмар. И я жду от этого мужчины ребенка.

— Убирайся, — велела я, отступая от отца. — Я не желаю тебя видеть. И в твоих грязных играх не буду участвовать. Иди, с бывшей договаривайся.

— Стася, — не унимался отец, — мы — родная кровь. А Викки — это всего лишь женщина.

— Всего лишь женщина, — прошипела я, — которая отобрала у тебя всё и оставила тебя у разбитого корыта. Ни наследника, ни денег, ни жены, правда, папа? Даже воды в старости подать некому.

— Да как ты!

Он занес руку, должно быть, собираясь в очередной раз показать, кто здесь хозяин, но я даже не отреагировала. Нахлынувшая на меня апатия не позволила предусмотреть пощечину, или что там намеревался сделать отец, и я не то что остановить его — даже отступить не попыталась.

Вот только удар так и не последовал. Отец всё так же стоял с занесенной рукой, и я понимала, что, будь его воля, он бы закончил начатое, как делал это всегда, когда пытался продемонстрировать свою силу.

Но сейчас его запястье сжимали тонкие мамины пальцы, и она — воинственная и мрачная, — вклинилась между нами, защищая меня, как всегда это делала в детстве, и смотрела на него, как обычно тигрица смотрит на тупого быка, способного своими рогами заколоть теленка, но не победить его мать.

— Убирайся, — холодно произнесла Алевтина. — Иначе я вызову полицию, и ты отсюда отправишься не к себе домой, а в участок!

— И ты здесь, — прошипел отец. — Прибежала. А ты знала, чем твоя доченька…

— Уважаемый, — голос Анатолия Игоревича, прозвучавший за спиной моего отца, почему-то заставил меня выдохнуть с облегчением, — покиньте, будьте добры, помещение. Немедленно.

Он опустил руку на плечо отца и едва заметно надавил, показывая, что не позволит обидеть ни меня, ни маму.

— А ты ещё кто?! — отец стремительно обернулся к Анатолию Игоревичу. — Моё дело — как общаться с моей дочерью и моей бывшей!

— Я, — сверкнул глазами Анатолий Игоревич, — лечащий врач Алевтины. — Но это никоим образом не помешает мне спустить тебя по лестнице, если будет такая необходимость.

Дмитрий смотрел на него, кажется, разрываясь между желанием взорваться обвинениями и оскорблениями и каким-то легким оттенком страха, всё ещё присутствующим у него. Ведь Анатолий Игоревич был значительно выше, явно сильнее. Возможно, они были одного возраста, но врач, в отличие от моего отца, не надеялся на помощь посторонних и уж точно мог саам за себя постоять.

— Стася, — он повернулся ко мне, — если надумаешь, надеюсь, ты всё-таки мне позвонишь. Подскажу, как лучше обставить дело.

— Не надумаю, — холодно отрезала я.

Отец дернул плечом, пытаясь показать, будто ему всё равно, но я прекрасно знала, что это не так. Он смерил взглядом Анатолия Игоревича, потом — меня и маму, будто пытался таким образом поставить точку в разговоре и показать, что он всё равно останется на коне, а тогда, гордо и немного смешно вскинув голову, зашагал прочь.

Я слышала, как он громко хлопнул дверью. Через несколько минут и подъездная ответила таким же грохотом, обозначая, что отец вылетел на улицу. Завизжала машина — очевидно, он догадался пнуть ногой колесо, — но у меня не было ни малейшего желания подходить к окну и смотреть, всё ли там в порядке.

Я вообще с трудом держалась на ногах, если честно.

Уверенным движением оттолкнув мамину руку, я с трудом дошла до дивана, села на него и закрыла глаза, мечтая сейчас провалиться в сон или и вправду потерять сознание. Но реальность не спешила расплываться перед глазами и никуда не исчезала. Мир будто ставил меня перед фактом, что я вынуждена буду воспринимать его таким, каким он есть.

И за это я была готова возненавидеть всех.

Я слышала голоса матери и Анатолия Игоревича будто бы издалека. Мама благодарила его за то, что подвез, что всё-таки не оставил её в такой неприятной ситуации, мужчина, кажется, отвечал, что ему было совсем нетрудно помочь, пусть мама обращается, когда ей будет угодно, он всегда готов помочь…

Мне показалось, что они, стоя в коридоре, на несколько секунд умолкли, просто глядя друг другу в глаза, но я не нашла в себе ни сил, ни любопытства, чтобы встать и удостовериться в этом.

Вместо этого просто легла на диван и крепко зажмурилась. Но легче не стало, перед глазами тут же вспыхнул образ Олега.

И Викки, сидящая на поручне кресла и льнущая к мужчине.

Неужели он настолько слеп? Не видел, как эта дрянь смотрела потом на Алекса, буквально слюнями истекала! Да Вольный не раз мне говорил: это насколько надо себя не уважать, чтобы мечтать о подобной женщине?

У него Викки вызывала только стойкое отвращение. Но у Олега, очевидно, нет, если даже после измены, после того, как она собственноручно уничтожила его, растоптала, отобрала всё, простить. простить и вновь пригреть эту змею на груди.

Ненавижу! Всех, и Олега, и Викки, и отца своего, который меня втянул во всё это. Будь они прокляты со своими деньгами, со своими.

Я услышала, как хлопнула дверь, должно быть, обозначая уход Анатолия Игоревича. Мама тихонько подошла ко мне, присела на краешек дивана и осторожно коснулась моей руки.

— Стасенька.

— Я сделаю аборт, — прошептала я. — Я не стану рожать этого ребенка. Мне он не нужен. И его отцу он не нужен. Гори оно всё пропадом.

— Стася, — мама наклонилась, обнимая меня. — Послушай. Нельзя так быстро принимать подобные решения. Тебе надо хорошо всё обдумать.

— Мне не о чем думать! — почти прорычала я. — Я не хочу этого ребенка! Я его ненавижу! Я всех ненавижу! — я всхлипнула.

— Что этот Алекс тебе наговорил? — мама погладила меня по голове. — Ты ведь.

— Алекс? — прошептала я. — Алекс? Господи, мама, да причем здесь Алекс! У нас с ним даже не было ничего!.. Не трогай меня, — я шмыгнула носом. — Пожалуйста, просто не трогай меня.

Провалиться в сон. Уснуть и больше не просыпаться. Это дурацкое желание было единственным, на что я сейчас оказалась способна. Мне хотелось захлебнуться собственными слезами, действительно провалиться в пучину своих страданий.

Не вынырнуть.

Мама шептала что-то, пыталась успокоить, но я не слышала её. Мой мир, заботливо, по кирпичику выстроенный, рухнул из-за одной ночи, из-за одной глупой неосторожности и из-за одного мужчины, которого я, как мне казалось, полюбила.

Теперь мои чувства были куда более однозначными.

Я ненавидела Олега, настолько сильно, насколько это вообще было возможно. И даже не сомневалась в том, что не стану менять своё решение. Я избавлюсь от этого ребенка, а вместе с ним — и ото всех воспоминаний.

Я ничего не оставлю.

Ничего.

Иначе я просто умру.

Впрочем, возможно, это будет не такой и плохой вариант?