26

— Они такие смешные, — шепчу я перед вольером с кроликами. — Носики туда-сюда.

Ира смеется, когда один из белых пушистиков заползает к ней на колени, за ним следуют и другие кролики. Тянутся носиками к морковке.

Запоминаю смех Иры.

Впитываю его, когда делаю вдох.

Ей сейчас весело. По-детски беззаботно, как в те дни, когда в моей жизни не было этого страшного слова «развод».

— Блин! — хохочет Ира, когда кролики пытаются допрыгнуть до морковки, а после падает на солому и на нее накидывается вся пушистая орава. — Они меня сейчас сожрут.

Я была в этой короткой поездке мамой.

Просто мамой.

Без обид, претензий, ревности и тоски.

Я отпустила, потому что моя якобы «борьба» за дочь окончилась моим поражением и падением, ведь я должна была не бороться, а любить.

Вопреки всему.

Эту простую истину я поняла лишь тогда, когда окончательно отвернула от себя дочь.

— Фу, они лижутся! — смеется Ира. Аккуратно отпихивает от себя кроликов и торопливо ползет ко мне. — Выпускай меня! Выпускай, пока они меня саму не съели!

Я открываю хлипкую дверь, и Ира на корточках выбирается из вольера. Кролики хотят выбраться за моей дочкой, но я успеваю их остановить.

— Да ты их очаровала. Кроличья принцесса.

Ира опять смеется.

Я протягиваю руку и помогаю ей встать на ноги.

Её ладони тёплые, чуть липкие от кроличьих носов, и на мгновение мне кажется, будто ей снова пять лет, и мы просто дурачимся без оглядки на время и обязанности.

Мама и дочка.

Шагаем по дорожке среди низких кустов к домику, в котором мы сегодня проведем последнюю ночь. Завтра мы возвращаемся в город. Завтра Аркаша приедет за Ирой и коробками с ее вещами.

Солнце клонится к закату, и в воздухе пахнет сеном и чем-то сладким — может, цветами, а может, просто поздним маем. Мы идём к выходу, и Ира вдруг берёт меня за руку. Ненадолго. Всего на пару шагов. Но этого достаточно, чтобы мое сердце дрогнуло надеждой.

— Мам, — ее голос тихий и напряженный.

Опять не смотрит на меня. Смотрит под ноги, и я понимаю, что она сейчас хочет поговорить об отце и о своем решении жить с ним.

— Что? — убираю локон непослушных волос за ее маленькое очаровательное ушко.

— Ты не обижаешься? — поднимает взгляд на меня исподлобья.

— Нет, — отвечаю я честно, и её пальцы слегка сжимаются в моей ладони. Ветер доносит терпкий аромат одуванчиков, смешанный с запахом нагретой за день земли. — Я буду скучать. Это правда, но я не обижаюсь.

Ира молчит, а я чувствую под пальцами шершавую ткань её рубашки, когда поправляю воротник. На языке остаётся привкус соломинки, которую я жевала, пока Ира играла с кроликами, — горьковатый, как эти слова.

— Я... должна, — она опять отводит взгляд, — должна...

И замолкает. Я вытягиваю из ее волос сухую травинку:

— Ты просто знай, что я тебя жду всегда. Днем, ночью, утром или вечером, — проговариваю тихо и спокойно. — У меня всегда в морозильнике тебя будет ждать персиковое мороженое.

Я прижимаю ее к себе, а она не сопротивляется. Чувствую, как её худенькие плечи дрожат. В нос бьёт сладковатый запах её детского шампуня, всё того же, клубничного.

— Я должна быть с ним... я так чувствую... с ними... с папой и Колей...

Про Ольгу ни слова. В момент, когда она открывается мне, она говорит только об отце и младшем брате.

— Раз должна, то будь, — шепотом отвечаю я.

Ира хочет еще что-то сказать, но ее перебивает вибрация телефона в моем кармане. Она отстраняется, и я со вздохом выуживаю смартфон.

— Это твой папа, — показываю экран Ире, которая тайком смахивает слезы, и отвечаю на звонок, — да, Аркаш?

Секунда молчания, будто мой бывший муж не ожидал, что я отвечу.

— У вас все в порядке?

— Да, — недоуменно отвечаю я.

— Мне Ира уже несколько дней не звонит.

— Не отчитывается? — без злости усмехаюсь я.

Опять молчание. А потом нарочито тяжелый вздох:

— Ну, вдруг ты ее решила увезти без моего ведома?

— Аркаш, — смеюсь. Я неожиданно не чувствую к нему злости, обиды и ревности, словно деревенский воздух очистил мои мозги и сердце, — я вот уверена на сто процентов, что ты поставил на телефон программу слежки. Ты прекрасно знаешь, что мы сейчас в деревне Артемовка. И даже в курсе, в каком домике мы живем в эти дни.

— Ну, допустим, — отвечает Аркадий, и я улавливаю перемены в его голосе. Он стал мягче. — Значит, все хорошо? — следует смешок. — Ты не планируешь похищать нашу дочь.

Он шутит? Его потянуло на шутки? С чего бы? Или его приободрил мой смех?

— Нет, — отвечаю я, и мне вдруг тоже хочется улыбнуться. — Хотя идея неплохая. Может, украду её ночью, увезу ее в Казахстан?

Ира, прислушивающаяся к разговору, фыркает и качает головой, но в её глазах появляется искорка смеха.

— Почему в Казахстан?

— Там, говорят, красиво. Надо проверить.

Пауза. Неловкая, но уже не такая болезненная, как в прошлые его звонки. Без напряжения и раздражения.

Потому что и во мне сейчас нет обвинений и обиды.

— Насть... — он вдруг снова начинает, но обрывает себя. — Ладно. До завтра.

Гудки.

— Я тут внезапно поняла, что папа у тебя очень странный, — хмурюсь.

— Есть такое, — Она ковыряет ногтем край своей футболки. — Но и мама, — косится на меня, — тоже с тараканами.

Мы идём к домику, и за спиной у нас остаются кролики, солома и этот странный, неловкий разговор с Аркашей.

— Ты... сегодня, — Ира перескакивает через камень, — с папой говорила иначе. Интересно, а он это услышал?