Глава 56. Обида

- Подскользнулась на гололеде, упала, сломала правую ногу и левую руку. Ещё было подозрение на перелом ребер, но не подтвердилось. - Объясняет мне врач. - Ещё два-три дня у нас полежит. Потом выпишем. Требуется соблюдать постельный режим.

Врач уходит, а я остаюсь стоять у маминой палаты. Я ещё не видела ее. Не понимаю, почему она сама мне не позвонила. Она уже два дня в больнице, со мной связалась постовая медсестра, потому что увидела мою рабочую визитку в обложке маминого паспорта.

Мы с Робертом помчались в больницу сразу, как только позвонила медсестра. Бывший муж хотел подняться к врачу вместе со мной, но я убедила его остаться ждать в автомобиле. Я не знаю, в каком состоянии мама и как она отреагирует, если увидит меня вместе с Робертом.

Решительно открываю дверь палаты и прохожу внутрь. Маму вижу сразу. Она лежит на кровати у окна, нога в гипсе поднята вверх, а рука прижата к телу. Здесь всего четыре пациентки, и все, включая мою маму, поворачивают на меня головы. Успеваю заметить, как родительница обиженно поджимает губы.

Я словно возвращаюсь на машине времени на двадцать лет назад, когда мама такими своими демонстративными обидами доводила меня до ручки. Мне было десять лет, и каждый раз, когда мама на меня обижалась, меня грызло чувство вины. Она могла не разговаривать со мной неделю, а я все это время занималась самобичеванием, думая, что мама никогда меня не простит.

Причем обижалась она на меня, как мне сейчас кажется, из-за какой-то ерунды. Например, один раз мама обиделась, потому что я сказала, что хочу увидеть своего папу. Мама сочла это предательством. Ещё раз был, когда я засиделась допоздна у подруги и не позвонила маме на домашний телефон предупредить. А она не знала, где я нахожусь и переживала.

Наверное, подумала, что я пошла знакомиться с папой.

Сейчас происходит то же самое. Маминой обиде уже двенадцать дней. Я забрала у неё ключи от своей квартиры первого января, сегодня двенадцатое.

Мама отворачивается от меня к стенке. Вздохнув, подхожу к ней. Беру свободный стул, который стоит возле круглого обеденного стола, и ставлю у ее кровати. Сажусь.

- Привет, мама. Почему не звонила сообщить, что с тобой случилось?

- Как будто тебе это интересно, - отвечает после нескольких секунд молчания. На меня по-прежнему не смотрит. Лицо повернуто к облупившейся бежевой стенке.

Я не знаю, что ей сказать. Я устала.

Устала испытывать чувство вины перед ней. Устала от ее бесконечного давления. Устала бояться ее обидеть.

- Мама, что я тебе сделала?

Поворачивает ко мне лицо. Глаза мокрые.

- Нет, это ты скажи, что я тебе сделала, - ее голос срывается. - Ты мне с первого числа не звонила. А вдруг я вообще померла?

- Я же писала тебе сообщения, а ты мне отвечала.

- Всего пару раз написала! - слёзы потекли по ее лицу. - А вдруг вообще не я тебе отвечала, а кто-то другой с моего телефона?

- Кто?

- Например, убийца.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

- Боже мой, мама, какой убийца? О чем ты вообще говоришь?

- О том, что ты не интересовалась с первого января, что со мной происходит!

- Так я же писала тебе сообщения, спрашивала, как твои дела! Ты отвечала, что все нормально.

- Всего пару раз на праздниках! Последний раз седьмого числа на Рождество! А сегодня двенадцатое число! Я тут уже два дня! От тебя ни звонка, ни сообщения. А может, я померла с седьмого числа? Тебе даже неинтересно!

Любопытные соседки по палате притихли и поглядывают на нас. Я молчу, не зная, что ещё сказать маме. Чувствую себя так, будто на плечах выросла тяжеленная гора. У нас какой-то дурацкий разговор слепого с глухим.

- Вот я пришла тебя навестить, - устало говорю.

- Спасибо, уже не надо, - снова отворачивается к стене.

- Ну как не надо? Мне медсестра позвонила, сказала, у тебя никаких вещей нет. Давай привезу тебе, что требуется. Ты здесь ещё пару дней пробудешь точно.

Мама обиженно молчит. А я, как в детстве, чувствую на себе колоссальный груз вины непонятно за что. Мне так это надоело. Почему в тридцать один год я должна чувствовать то же самое, что в одиннадцать?

- Мам, хватит, - строго говорю. - Я не сделала ничего такого, за что тебе нужно на меня обижаться. Я всего лишь попросила у тебя ключи от своей квартиры, а ты ведешь себя так, будто я от тебя отреклась и сдала тебя в дом престарелых. Ты считаешь меня плохой дочкой? Это ты не видела по-настоящему плохих детей, которые не пишут родителям даже раз в год!

Мама ещё обиженно молчит сколько-то секунд, а затем начинает нехотя перечислять, что из вещей ей привезти и где это лежит в ее квартире. Перечисляет гордо, с обидой. Я игнорирую ее тон. Все записываю и под любопытные взгляды соседок по палате выхожу в коридор травматологического отделения.

Вместе с Робертом мы сначала едем ко мне домой, я беру ключи от маминой квартиры и затем едем к ней. Мне приходится долго искать вещи, поэтому в больницу возвращаемся очень поздно. Нас не пускают в отделение, но за сумкой спускается дежурная медсестра.

После разговора с обиженной мамой мне тяжело. Поэтому я очень рада, что Роберт находится рядом со мной. Мы мало разговариваем, но я кожей чувствую его поддержку. На светофорах он брал меня за руку, у мамы помогал искать вещи. И ни разу не сказал ничего плохого о моей родительнице. Даже к ней в палату захотел пойти со мной, но я отказала. Зато скажи я маме, что возобновила отношения с бывшим мужем, сразу бы услышала поток дерьма в его адрес.

А ведь однажды придется сказать маме правду.