Глава 20

Глава 20.

Переславль

Коварство и любовь

Апрель 1982 года

На улице, прямо на выходе из подъезда меня с двух сторон крепко подхватили под руки, выдернули сумку из рук. К спине прижалось что-то твердое металлическое.

— Стой смирно, не дёргайся, — посоветовал знакомый голос сзади. — Тогда будешь жить. И не крути головой! Шагай вперед.

Меня повели вперед, где стояла красная «копейка». Мне даже стало немного смешно. Неужели антиквар катается на заурядном «Жигулёнке»?

— Шагай, шагай! — повторил знакомый голос сзади. — Перед собой смотри!

Совсем обнаглели: нападают белым днем, на глазах у людей тащат, точнее, ведут к машине… И никому из окружающих до этого нет дела. Интересно, а будет дело, если я начну их обижать?

Я покосился глазами влево-вправо. Сзади, понятно, был тот самый амбал, которого я уронил с лестницы. Справа меня удерживал тот, что пытался на лестничной площадке пробить стену кулаком. Слева тип был мне не знаком.

Меня довели до машины. Тот, что слева, открыл мне заднюю дверь. Открыл и повалился, как и остальные мои сопровождающие. Я обернулся, улыбнулся: тот, кто мне тыкал сзади пистолетом (я угадал, это был всё-таки самый настоящий пистолет!), в руках держал мою сумку с деньгами. Я нагнулся, вытащил пистолет из руки, сунул в карман. Подхватил сумку, чуть тряхнул: вроде тяжелая, значит, деньги целы.

— Ну, и что с вами теперь делать? — сказал вслух. — Вопрос риторический, можете не отвечать.

Лежащие и не смогли бы ответить. В конструкты паралича я вложил магической силы больше обычного, опасаясь, что тот, который был сзади успеет нажать на спусковой крючок. Очень уж не хотелось зашивать куртку.

— Кто водитель? — спросил я у «заднего», убирая у него паралич. Он осторожно встал сначала на колени, попытался подняться на ноги.

— Не вставай! — приказал я. — Кто водитель?

— Он! — «задний» показал мне рукой на «незнакомого».

— Забери у него ключи от машины, передай мне! — приказал я, накладывая конструкт подчинения. — Этих обоих в багажник!

Амбал послушно выполнил мой приказ, свалив обездвиженных коллег в багажник машины, хлопнул крышкой и замер.

— Садись в машину! — снова приказал я. — Не за руль. Рядом. Рядом, я сказал!

Я сел за руль. Амбал послушно уселся рядом на пассажирское сиденье.

— Теперь рассказывай, — приказал я. — Кто дал команду напасть на меня? Зачем? Всё рассказывай!

Как я и предполагал, команду схватить меня, отобрать старинный перстень и деньги дал Владислав Анатольевич. Причем приказал, когда отправил курьера за деньгами. После исцеления он уже не смог бы этого сделать, так как получил приказ меня забыть. Мужичок, видимо, запал на перстенек всерьёз да к тому же обиделся на повышение цены за лечение. После лечения толстяк уехал на своей «волге», не обращая внимания на охрану, которая осталась ждать меня.

Я задумался. Спускать такое было нельзя. При этом толстяк уже забыл про меня напрочь. Но бандитизм в любом случае должен был быть наказан! Тем более, что вряд ли они меня собирались оставлять в живых.

— Что вы со мной собирались сделать потом? — на всякий случай уточнил я.

— Убить, — спокойно подтвердил амбал. — Потом отвезти в крематорий и сжечь.

— И много вы так отвезли в крематорий? — поинтересовался я.

— Троих, — его спокойный ответ заставил меня содрогнуться.

После этого все сомнения рассеялись. Вопросов более не возникло, вариантов, как поступить дальше мне тоже.

— Вышел из машины! — приказал я. — Вытаскивай из багажника своих подельников!

Я наложил на всех конструкт подчинения и приказал:

— Приказываю забыть про меня, Зинаиду Михайловну, про все события сегодняшнего дня. Езжайте домой к своему хозяину…

Я тщательно проинструктировал телохранителей, что они должны сделать, в том числе со своим хозяином. Нет, не убивать. Ни в коем случае! А вот руки-ноги поломать, да погром в квартире устроить, а после прямиком в милицию и писать явку с повинной про все и свои, и хозяйские дела.

Я передал пистолет (обычный пистолет Макарова, ничего особенного или интересного) его прежнему хозяину:

— Прострели Владиславу Анатольевичу обе ноги!

Налетчики сели в машину, уехали. А я, устроив, таким образом, сюрприз-ответку толстяку, направился домой, как обычно, на троллейбусе. Только Зинаиду Михайловну надо предупредить, чтобы больше антиквару не звонила.

* * *

На следующий день я отправился в поселок Химик к Мишке в гости. Пешком. В смысле, на автобусе.

Выдержал 30 минут тряски в пропахшем соляркой «Икарусе», не спеша прошелся пешочком по знакомым улицам поселка, слегка ностальгируя по школьным временам и периодически здороваясь со встречными прохожими. У Мишкиного дома меня неожиданно остановила и почти с пристрастием допросила о перипетиях своей жизни Блинкова Галька. Та самая, которую пытались в школе выгнать из комсомола, а мы сумели отстоять.

Галька здорово изменилась, немного поправилась, чуть покруглела, впрочем, в нужных местах, став из угловатой девчонки-подростка во вполне привлекательную молодую женщину.

— А я замуж вышла, родила мальчика, — радостно сообщила она после того, как я ответил на все вопросы, касающиеся моей жизни. — Мы уже в садик ходим, в ясельную группу. Я в техникуме учусь на товароведа. Муж водителем работает в автоколонне 1310. Знаешь?

Про автоколонну 1310 я знал только то, что она находится на улице Максимовской. Но, чтобы её не разочаровывать, кивнул, мол, знаю.

— Я сейчас в магазин собралась. — продолжала Галька. — Вовочку с мужем оставила. Мы здесь живем, с моими родителями пока. Мужу должны квартиру дать в этом году. Ждём вот пока.

Она тараторила, вываливая на меня подробности своей жизни, а я откровенно любовался ей. Что говорить, похорошела Галька здорово. Роды и замужество определенно пошли ей на пользу. И в магическом зрении она выглядела вполне здоровой, а аура лучилась удовольствием.

— Ты, говорят, на Наталье Михайловне женился? — вычленил я вопрос из её болтовни. Вычленил и поперхнулся.

— Что?

Я закашлялся.

— Что за глупости? — наконец прокашлялся я. — Кто говорит?

Она замялась, видимо, не желая выдавать свой источник информации. Возможно, кто-то из подружек? А ведь самой близкой подругой в школе у неё была Лариска Рысакова, бывшая пассия моего приятеля Андрюхи Комарова.

— Лариска что ли напела? — наугад сказал я и угадал. Галька смутилась.

— Врёт твоя Лариска, — ухмыльнулся я. — Это она потому, что Андрюха, её бывший, мой друг. Ничего у нас с Наташкой нет. Только работаем вместе.

Однако смущенная Галька меня не дослушала. Засобиралась, вспомнив, что спешила в магазин, а муж дома засиделся, и ребенок тоже…

— Пока-пока! — она поспешила в сторону поселкового универсама «Восток». Я даже попрощаться не успел.

Мишка встретил меня у двери словами:

— Ну, сколько можно языки трепать? Я уже тебя заждался совсем! Все жданки съел!

И пояснил:

— Срисовал тебя в окно, как ты с Галькой стоял, трепался. Минут пятнадцать, не меньше!

— И что? — демонстративно возмутился я. — Может, я её клеил? Может, я ей… то самое хочу?

Мишка заржал во весь голос. Из комнаты выглянул его отец.

— Здрасьте, дядь Толь! — поздоровался я.

— Вы тут не это! — в ответ буркнул Мишкин родитель и снова скрылся в комнате.

— Ой, не могу… — Мишка чуть ли не рыдал от смеха. — Гальку он клеил!

— Ну, а что? — смутился я.

— Пошли ко мне, — Мишка наконец отсмеялся, хлопнул меня по плечу. — Погутарим, чтоб нам никто не мешал.

— Кофе неси! — шутливо приказал я. Мишка улыбнулся, ушел на кухню. Я услышал, как зашумел на газу чайник. Он вернулся, поинтересовался:

— Сахар? Молоко?

Я кивнул, разглядывая обстановку в комнате. Даже с появлением постоянной подруги, в комнате мало, что поменялось. Те же провода, валяющиеся по углам в беспорядке. Магнитофонные катушки, лежащие стопочками на столе, на полу, даже на колонках. Правда, теперь здесь добавились всякие учебники, тетради, ручки-карандаши-линейки, тоже складированные без какой-либо системы. Одним словом, творческий беспорядок. Кстати, Алёнки в квартире не наблюдалось. Я хмыкнул.

Мишка принес два бокала, протянул один мне. Сам он употреблял кофе чистым, без сахара и молока.

— Рассказывай! — потребовал я, усаживаясь поудобнее в старое продавленное кресло.

— Что рассказывать? — лениво переспросил Мишка, растягиваясь на диване.

— Как живешь? Какие новости? Кого из наших видел? — я сделал глоток и довольно осклабился. Кофе оказался не каким-нибудь растворимым, а самым что ни есть натуральным, заварным.

— С запасом помолол еще вчера, — заметил мой восторг Мишка.

— Алёнку куда дел? — лениво поинтересовался я между глотками. Кофе мы с приятелем пили большими кружками, а не напёрстками. Глотков было много, хватало на всю беседу…

Мишка мрачно отмахнулся.

— Что случилось? — удивился я. — Поругались?

— Если бы, — вздохнул мой приятель. — В Москву с матерью поехала.

— Ну и что? Приедет. Не насовсем же.

Мишка поморщился:

— Да хрен его знает! К ним родич из Москвы приехал, на «Мосфильме» работает, попутно во ВГИКе преподает.

— Где?

— Во ВГИКе, во Всесоюзном государственном институте кинематографии, — сердито рыкнул Мишка. — Уговорил Алёнку с матерью съездить к ним, обещал протекцию, мол, на актёрский факультет сразу зачислит.

— А как же мединститут?

Мишка отмахнулся:

— Как, как? Вот так!

Он помолчал, добавил:

— Не, она приедет, конечно. Через недельку-другую. Всё равно зачисление летом, в августе. Но чую, что…

Он вздохнул. Я промолчал, мысленно сочувствуя другу.

— Ладно, фигня! — он встал, забрал у меня из рук пустую кружку, отнёс вместе со своей на кухню, вернулся. — Погряз я, Тоха, в учебе! Совсем погряз. Зимнюю сессию сдал. Не ожидал, что так сурово будет. Поначалу вроде свобода, хочешь ходи на лекции, хочешь не ходи… Преподы на «вы» да по имени-отчеству называют. А как зачёты пошли, сессия настала, хоть вешайся! Вся демократия кончилась. Ничего. Вроде без трояков обошлось. Степуха будет.

— Наших иногда встречаю, — продолжил он, — утром на остановке. Да пару раз на дискотеках. А! У Демьяна отец с зоны откинулся, а его на днях грохнули. Говорят, свои за какие-то косяки. Мать Коляна в больничку загремела сразу с инфарктом. Юрец с Коляном в трансе сейчас. На работу пристроились оба. На асфальтобетонный завод. Знаешь?

Я кивнул. Еще бы не знать? Туда мой батя как-то в своё время устраивался. Поработал с полгода, сбежал. Зарплаты большие, только уж больно тяжко приходится. На химзаводе, несмотря на вредность, трудиться оказалось легче и проще. Правда, на АБЗ он работал бетонщиком, а на химзаводе инженером.

— Слушай анекдот! — воскликнул Мишка. — Помнишь, ты мне с Андрэ по монете презентовал? Дрюня свою продал, да неудачно. Помнишь?

— Ну, — «вспомнил» я. — И что?

— С неделю назад подваливает ко мне Андрэ и рассказывает, что этот самый коллекционер разыскал его. Аж в технарь к нему приходил. Три тысячи целковых ему отдал. Даже извинился. Прикинь?

— Да ладно? — «не поверил» я. — Не может быть!

— Блин буду! — засмеялся Мишка. — Андрэ в шоке. Деньги с испугу сразу на книжку положил, родителям сказал. Они ему втык дали, но не сильно.

— Понятно, — кивнул я, вытаскивая из кармана золотую монету. — Держи братский подгон для поднятия морального духа!

— Это что? — восхищенно спросил Мишка, осторожно принимая монету двумя пальцами.

— Флорин конца тринадцатого века, — сообщил я. — Смотри, монетка ценная. Решишь продать, осторожней. Очень она редкая!

— Да ну нафиг! — выдохнул Мишка. — Я её себе оставлю. А ты что, клад нашёл?

— Клад? — засмеялся я. — Не, не клад. От бабки-соседки осталось. В деревне по сундукам что только не лежит!