Глава 22

Глава 22

Кочары

Когда просыпается лесной хозяин…

Апрель 1982 г.

Домовой не обманул. Точнее, оказался прав. Лесной хозяин Силантий Еремеевич проснулся аккурат во вторник, а в четверг заявился по мою душу. Домой и на подворье заходить не стал, оповестил Евсеича, что, мол, ждёт меня за огородом, у дуба.

Я сразу поспешил на встречу.

— Доброго утречка, Силантий Еремеевич! — первым поздоровался я. — Как спалось? Какие сны снились?

— Хорошие сны! — угрюмо ответил лесовик, не здороваясь. Был весь какой-то взъерошенный, всклокоченный. Телогрейка, которую я ему презентовал в прошлом году, рваная чуть ли не в клочья, из прорех торчит вата.

— Ты что такой неухоженный, Еремеич? — удивился я. — Не выспался?

Лесовик яростно отмахнулся и сердито рыкнул.

— Нет, правда, — продолжал настаивать я. — Может, помочь чем?

Я вспомнил про угощение, достал из сумки буханку черного хлеба, протянул ему. Вытащил бутылку молока, кулек голых карамелек. Лесовик вцепился в хлеб, откусил уголок, прожевал, проглотил. Еще раз укусил, прожевал, проглотил. Продавил пробку из фольги, седлал несколько глотков.

— У тебя всё хорошо?

Он молча кивнул.

— Так пойдем на двор, что-то покажу!

Я распахнул калитку, приглашая его в гости. Силантий Еремеевич замялся, но шагнул вперед.

— Пошли, пошли!

Во дворе перед домом у меня лежали три идола — деревянные статуи Перуна, Велеса и Хорса. Накануне дед Петя покрыл их в несколько слоёв лаком, завершая работу.

В понедельник я наведался к леснику, который по моей просьбе нашел в лесхозе шестерых здоровых мужиков. С их помощью мы перенесли четырехметровые статуи из сарая деда Пети ко мне во двор, сложили на расстеленный брезент. Бросить их просто на землю у меня совести не хватило: образы древних славянских богов выглядели уж очень сурово и грозно.

Силантий Еремеевич, узрев идолов, остолбенел в полном смысле этого слова. Постояв неподвижно минуту-другую, он отмяк, подошел к статуе Велеса, опустился на корточки, осторожно погладил его по лицу, повернулся ко мне. Я с удивлением увидел на его щеках слёзы.

— Настоящий, — тихо проговорил он. — Как настоящий… Каким я его видел… Дядько Велес!

Я тихо офигевал. Лесовик видел Велеса! Общался с древнерусским богом! Это ж сколько ему лет? И вообще…

Силантий Еремеевич перешел к Перуну. Его по лицу он гладить не решился. Провел рукой по руке, держащий меч:

— Суров, грозен, но чадолюбив. Воистину он!

А вот Хорс ему не глянулся. Лесной хозяин с минуту постоял над ним, посмотрел, склонив голову на бок, повернулся ко мне и заметил:

— Хорош! Но не мой он. Лучше б Ладу с Мокошей вырезал. Они б на капище с разных сторон уместно стояли.

— Будет тебе Лада, будет и Мокошь, — ответил я. — Только попозже!

Я задумался:

— К концу лета!

К концу лета дед Петя успеет сделать еще две, даже если будет резать очень не спеша. А уж здоровьем я его не обделю.

Силантий Еремеевич походил вокруг идолов, словно примеряясь, как их забрать. Почему-то я не сомневался, что их уже вечером здесь не будет. Настроение у лесного хозяина поднялось. Мне показалось, что даже взъерошенная борода вроде как улеглась.

А он опять вопросительно посмотрел на меня:

— А саженцы?

— Пошли! — я потянул его в дом, где в горшках у меня уже торчали полуметровые ростки дубки, сосёнки, липы.

Еремеич зашел в дом, столкнулся с Натальей, поздоровался, стащил драный треух с макушки, поклонился в пояс, чем вогнал её в краску. Она тоже было хотела поклониться, но лесовик уже обошел её, поспешив войти в мою комнату. Завидев результаты моих ежедневных трудов, он только обрадованно крякнул:

— Это всё мне?

— Липу не отдам, — предупредил я его. — И вот этот дуб.

Я показал на саженец с иссиня-черным стволом. В этот дубок наряду с магической силой Жизни я закачивал умеренными дозами магию Смерти: экспериментировал с выращиванием очередного дуба-стража. А когда придет время, я его еще и конструктами магии Разума накачаю.

Места для посадки я уже выбрал: липу на улице перед забором метрах в пяти от калитки, а дуб на так называемом огороде (ну, не сажал я там ничего, просто ровный газон), только подальше от всех плодовых деревьев, от мишаниного дома-землянки, около ограды. Липа — дерево чистое, светлое, а вот как поведет себя дуб с зачатками трех видов магий, предугадать я пока не мог.

Силантий Еремеевич оглядел мой дубок, покачал головой:

— Не видал такого… — и сразу переключился. — Когда высаживать будешь?

— Попозже, Еремеич, не сейчас, — ответил я. — Земля еще холодная.

— С твоими умениями-то и в снег посадишь — вырастет! — отрезал лесовик, но всё-таки внял моим доводам. — Ладно, перед майскими самое то!

Он вернулся на кухню, по-хозяйски сел за стол на моё место, крикнул:

— Эй, Евсеич! Долго чаю ждать?

Откуда-то сразу нарисовался нахмурившийся Авдей Евсеевич с горячим чайником (а ведь газ не зажигался, чайника на плите не наблюдалось!), буркнул что-то вроде «ага, щаззз!». Тем не менее, на столе появились заварной чайничек, чашки, сахарница, ваза с «голенькими» карамельками (!).

Авдей Евсеевич, как гостю, первому налил чай лесовику, и уж потом мне.

— А хозяйка где? — прихлёбывая напиток, спросил Еремеич. — Только ведь здесь была!

— Во дворе она, — сообщил домовой. — Тюльпаны заговоренным песком посыпает.

— Зачем это? — удивился я. Тюльпаны только-только стали вылезать. Еще бы! Кое-где даже снег не стаял.

— Чтоб всю весну цвели, — пояснил домовой. — У Цветаны весь двор в цветах с ранней весны до поздней осени был.

Действительно, я еще удивлялся, конец августа на дворе, а у ведьмы те же тюльпаны стоят-цветут. Впрочем, при желании я бы мог сконструировать что-то подобное, чтобы любое растение месяца три-четыре при любой погоде оставалось в стадии цветения.

— Ладно, — вдруг подытожил Еремеич, выскакивая из-за стола. — Недосуг мне чаи гонять. Дел в лесу невпроворот. Благодарствую за угощение!

Он запустил руку в конфетницу, ухватил горсть карамелек, ссыпал их в карман телогрейки. Я вздохнул, глядя на её состояние.

— Барсук сволочь ко мне забрался, — смущаясь, сказал лесовик. — Всю зиму во сне когтями драл. Я спал. Он тоже спал. Проснулись, а тут такое…

— Привезу я тебе фуфайку в следующий раз, — пообещал я. — И шапку.

— И мне привези! — заявил вдруг домовой. — Моя тоже вон потрепалась!

Я не удержался, сначала хихикнул, а потом захохотал во весь голос.

— Что смеешься? — обиделся лесовик. — Я, как увидел, что он сотворил, полчаса его по лесу пинками гонял!

Силантий Еремеевич тяжело вздохнул, натянул на макушку старенькую ушанку и буркнул:

— Кикиморы из болот повылазили, лешие барагозят, зверюшек гоняют. Хорошо, хоть никто из людей в лес пока не шастает, опасаются. Пойду порядок наводить. А то ведь задавят кого ненароком…

Во дворе он опять поклонился Наталье, спросил:

— Когда в гости тебя ждать, матушка-берегиня? Вижу, силу набрала…

— Да как подсохнет земля, так и приду, — отозвалась Наталья, улыбаясь. — Возьму Антона под руку да и придём вместе!

Силантий Еремеевич опять поклонился.

Меня такое поведение Натальи несколько озадачило. В понедельник, когда я за ней приехал, настроение у неё было ниже плинтуса. По дороге она мне высказала, что, мол, хватит всей этой деревенской пасторали, надоело ей в колдунью играть, и хочет она обратно в город.

— Что на тебя нашло? — удивился я. — Может, тебя кто-то обидел.

Я даже остановил машину.

— Не моё это, Антон, — спокойно ответила она. — Понимаешь, не моё и всё! Поначалу было интересно, потом стало скучно. А когда Цветана умерла, так вообще и желание, и интерес — всё пропало. Надоело. Обратно хочу. Устроюсь на работу, замуж выйду, детишек нарожаю. И не в глухом лесу, где одна только нечисть! Я платья хочу красивые носить, а не телогрейки. В кино, сходить, в ресторан! Мужчину, наконец, хочу, а не ждать этой самой инициации и бояться, что из меня не получится берегини!

Она разревелась. Я попытался её обнять, утешить. Она оттолкнула меня, достала платок. Я вытащил бутылку минералки из сумки, открыл, протянул ей. Наталья сделала пару глотков, вытерла рот платком.

— Не хочу больше! Надоело! Среди людей хочу жить, а не в лесу!

— Ну, если тебе надоело, Наташ, — задумчиво ответил я. — Если не хочешь так вот дальше, значит, не судьба. Я предлагаю немного обождать, недельку другую, инициацию пройти и решить уже, твоё это или нет. Во всяком случае, вернуться ты всегда можешь. В любой момент. Только скажи!

Она вытерла слезу, повернула к себе зеркало заднего вида, покачала головой:

— Какая страшная стала…

Я обнял ее, притянул к себе, осторожно поцеловал в губы:

— Ты самая красивая, Наташ.

— Бестолковый! — она слабо улыбнулась. — Я чуть тебе не изменила вчера! Ездила мать проведать, на обратном пути в кафе пошла. Там с парнем познакомилась, чуть его домой не притащила. Не знаю, что на меня нашло. В последний момент, когда в такси садились, опомнилась…

Она прижала мокрый платок к губам. Внутри меня бушевал ураган. Внешне это проявлялось со знаком минус. Я совершенно спокойно опять прижал её к себе:

— Ну, ну, Наташ, ничего страшного ведь не случилось! Ты со мной…

Она успокоилась. А я нет.

Как только мы приехали, она вдруг собрала свои вещи и заявила, что теперь будет жить в доме Цветаны. Я ей напомнил про пожелание ведьмы, про её запрет. Наталья только отмахнулась. Я спорить не стал и оказался прав.

Наталья вернулась вечером, с пустыми руками, сердито, даже, мне показалось, злобно посмотрела на меня, фыркнула и ушла в свою комнату. Вещи принесла на следующий день.

Завтракали мы вместе.

— Котяра подверг меня конкретной обструкции, — пояснила она, помешивая пшенную кашу. — Я не успела одежду выложить, он её тут же раскидал. Все травы мои перемешал. А к вечеру бросился на меня, вцепился в ноги, искусал, расцарапал. Рычит, как зверь. Из дома гонит. Я даже подумала, что это ты его подучил.

— Нет, не я, — спокойно ответил я и усмехнулся. Во дает шерстяной! А ведь Цветана предупреждала, что дом может быть насыщен негативной энергией, что нельзя там жить. Не вняла, Натаха, а шерстяной её убедил. По-своему, но результативно.

После этого инцидента Наталья вновь вернулась к своим занятиям. Я же, в свою очередь, посоветовал ей попросить Силантия Еремеевича, когда тот проснется, помочь ей в учёбе. Он-то наверняка силен в природной магии.

Я же занимался своей учебой, в которую никого не посвящал: ни Наталью, ни Макарыча, ни домового — никого. Авдей Евсеевич считал, что во время медитации я развиваю свою магическую силу и восполняю затраты энергии (он как-то проговорился).

Последние четыре дня Герис меня натаскивал по теоретической и практической методикам разработки и построения конструктов, сочетающих магии Жизни, Смерти и Разума. В частности, я уже мог общаться с душами без вхождения в Астрал, используя только магическое зрение, да и то исключительно из-за того, чтобы видеть «собеседника».

Общение с шерстяным после двух с лишним часов самостоятельных занятий после обучения в Астрале стало обоюдным. Точнее, я стал понимать, что мне хочет сказать этот гад! Он, кстати, общался не словами, а мысленно передавал образы. В этом и была изначальная загвоздка. Я ведь думал, что он общается нормально, мыслеречью, словами. Ну, кто ж знал?

После визита Еремеича и заявления Евсеича я набрал телефонный номер Зинаиды Михайловны, хотел сделать заказ на две телогрейки и две шапки-ушанки из цигейки маленьких размеров.

А она меня сходу огорошила новостями:

— Антон! Представляешь, сразу же в этот день Владислава Анатольевича охранники до полусмерти избили! Квартиру разнесли, а потом в милицию сдались. Они в убийствах признались. Сейчас все в КПЗ сидят. Только Владислав Анатольевич пока в тюремной больнице. У него на обыске золото нашли, валюту, камни драгоценные, краденый музейный антиквариат. Какой кошмар, Антон! Ты знаешь…

Её сумбурное сообщение меня не удивило, но порадовало.

— Зинаида Михайловна! Вы по телефону поменьше такие темы обсуждайте, — перебил я. — Мало ли что…

Она ойкнула, замолчала. Я высказал свою просьбу, пообещал приехать в конце следующей недели. Она захихикала:

— Опять детишкам своим робы купить решил?