24. Ник

Я не тороплю, потому что во многом — догадываюсь, что именно я услышу. И…

— А с какого это, собственно говоря, лешего? — звучит резкий и вполне ожидаемый ответ.

— Энджи…

— Вы мне кто, Николай Андреевич? — она перебивает меня, позволяя себе откровенное раздражение в голосе. — Может быть, вы мне муж? Жених? Любовник? Нет. Вы — мой начальник. Отношения у нас сугубо деловые. С чего бы это мне настолько пускать вас в свою личную жизнь?

Строго говоря — она права. Оговоренные условия нашей совместной работы не предполагают подобного сближения.

Господи, как же бесит этот разговор. Бесит требуемой для него прямотой, которую просто невозможно ничем смягчить. Вот только если я хочу получить свои ответы — нужно стоять на своем до конца.

— У меня есть некие сомнения, Энджи, — медленно проговариваю, — я хочу разрешить их максимально быстрым и доступным методом.

— В чем у вас вдруг возникли сомнения? — кислотный тон Эндж может растворять серебряные ложки, — и на каком, собственно, основании?

На основании моего воспаленного идиотизма.

— Ты можешь просто показать мне документы, без объяснений. Я думаю, в противном случае, этот разговор примет неприятный оборот, а допускать его мне бы не хотелось.

В первую очередь и потому, что настроение Анжелы сейчас меня очень заботит. А я и так его сегодня подпортил. Потом еще и её потеря…

Откровенность сейчас все точно испортит, хотя казалось бы, куда уж хуже.

Снова молчаливая пауза. Ох, какие длинные посылы Эндж сейчас заворачивает мысленно…

— Иными словами, вы сомневаетесь во мне, Николай Андреевич, — тон моей собеседницы становится холоднее, — уточните же, в чем именно, а то я что-то не догоняю!

Интересно, она и вправду не понимает? Или так убедительно прикидывается?

Моя паранойя нашептывает мне, что куда вероятнее второй вариант, что-то ей подозрительно, но… На то она и паранойя, чтобы подозревать все и вся.

Что ж, ладно. Хуже уже не будет.

— Меня просто тревожит один вопрос, Энджи, — я проговариваю медленно, тщательно подбирая каждое слово для этого предложения, — если бы твой ребенок был… Нашим с тобой. Сказала бы ты об этом мне? После всего произошедшего за эти недели?

Я слышу глубокий выдох с той стороны трубки. Либо я довел Энджи до бешенства, либо… Либо кто-то пытается собраться с мыслями и пытается задурить мне голову…

— Давайте я опять перефразирую, Николай Андреевич, — сладко и зло тянет Анжела, понижая тон, — если бы вдруг нечаянно обнаружилось, что у нашей с вами ночи, которую вы лично назвали ошибкой и попросили вообще никому о ней не распространяться, вдруг обнаружились последствия, сказала бы я о них вам, после вашей убедительной просьбы не нарушать границ вашей личной жизни и никакими средствами не мешать развитию отношений с вашей девушкой, пригрозив мне в ответ проблемами на рабочем месте, куда я только-только устроилась из-за моих, известных вам, проблем? Так?

Ты могла просто садануть мне по затылку бейсбольной битой. Эффект был бы даже менее щадящим.

Столько ошибок — и с ней одной. Будто бы с любым человеком в мире я могу вести себя корректно и правильно, а Энджи огребает за них за всех.

— То есть ты не сказала? — произношу, пытаясь выровнять дыхание. — Итвой ребенок…

— Нет, — резко перебивает меня девушка, — этот ребенок — только мой. И его отец — безымянный донор, имени которого я просила мне в договоре не указывать.

— И ты можешь показать мне этот договор, Эндж?

— Я могу, — почему-то в её тоне мне мерещится злорадство, — при одном условии, Николай Андреевич.

— При каком?

— Как только договор из моей клиники ляжет в ваши руки, вы не будете называть меня иначе чем Анжела или Анжела Леонидовна.

— Эндж…

Эта просьба походит на удар поддых. Для меня это было последним «сувениром» на память о трехлетней дружбе. Дань светлой памяти, и я не хотел бы так просто от неё отказываться…

— Я не желаю, чтобы ты меня так называл, так яснее? — она переходит на сердитое шипение. — Смею напомнить, это ты перестал со мной общаться. Ты ведешь себя неуместно. Раз за разом. Хорошо, я позволю тебе увидеть мои бумаги, хотя они тебя вообще никаким боком не касаются. Но и ты должен исполнить мою просьбу. Иначе, катись-ка ты, Ольшанский…

— Хорошо, — устало соглашаюсь я, задевая взглядом предмет, с сегодняшнего дня поселившийся в спальне моей квартиры, — хорошо, я согласен выполнить это условие. Только после того, как увижу твои бумаги.

— Что ж, увидимся завтра, когда я их тебе занесу, — рявкает Эндж и швыряет трубку.

Я же выдыхаю скопившееся внутри напряжение, подхожу ближе к прикроватной тумбочке, беру в руки стоящую там рамку для фото. Подарок Юлы — обрезанный и аккуратно вставленный в рамку её первый снимок УЗИ, на котором не очень, но все-таки видны контуры нашего с ней будущего ребенка.

Юла не смогла приехать ко мне сегодня, зато еще на работе презентовала это — смогла упросить своего врача сделать распечатку с УЗИ, сделанного несколько недель назад и сохраненного в памяти аппарата. В прошлый раз у Юлы просто вылетело это из головы. Я некоторое время ворчал по этому поводу, тогда, а сейчас — вместо вполне закономерной радости и отцовской гордости ужасно хочу постучаться лбом. Не об стекло рамки, хотя бы об стену, чтобы прочувствовать её посильнее.

Я не должен лезть к Эндж. После всего что я себе позволил в её адрес — самое лучшее, что я могу, просто оставить её в покое.

Еще бы это было так просто сделать!