Глава 27. Софья. Константинополь, декабрь 1856 года

Я не помню, как оказалась на улице.

Помню только огонь. И дым. И лицо Эмира, закопчённое, окровавленное, но всё ещё прекрасное. Помню, как его руки отпустили мои. Помню, как бежала через двор, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Помню голоса его людей: они кричали где-то позади. Помню, как чьи-то руки подхватили меня, потащили куда-то. А потом осталась только темнота.

Когда я открыла глаза, я лежала в чужой комнате. Потолок был незнакомый, низкий, с трещинами. Пахло лекарствами и дымом. Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Тогда я повернула голову и увидела Лейлу. Она сидела на стуле рядом с кроватью, и лицо у неё было серым от усталости.

-Софья,-позвала она тихо.-Ты слышишь меня?

Я слышала. Но не отвечала. Смотрела в потолок и чувствовала только одно - пустоту. Огромную, холодную, бездонную пустоту, которая заполнила всё внутри.

-Где я?- наконец спросила я. Голос был чужим, хриплым.

-В доме Мехмеда-эфенди. Он приютил нас. Наш особняк сгорел. Почти всё уничтожено.

Я закрыла глаза. Особняк. Наш дом. Комнаты, которые я успела полюбить. Библиотека, где мы сидели вечерами. Спальня, где я засыпала в объятиях Эмира. Всё это было там. И всё это сгорело.

-А Айше? Матушка?

-Живы. Они в соседней комнате. Айше не пострадала. Гюльназ-ханым надышалась дымом, но врач говорит, что опасности нет.

Я кивнула. Это было хорошо. Это было единственное хорошее, что осталось.

А потом я вспомнила. Всё вспомнила. Балку. Огонь. Лицо Эмира. Его слова. «Если существует хоть один мир, где тебе не придётся меня терять… Останься там».

-Эмир?-прошептала я.

Лейла лишь опустила глаза, и это было хуже любых слов.

-Нет! Вдруг закричала я.-Нет! Он не мёртв. Он не может быть мёртв. Я видела его. Он говорил со мной. Он сказал, чтобы я уходила. Он сказал, что найдёт меня. В другом мире. Он обещал!

-Софья...

-Он обещал!-Я резко села на постели, и голова закружилась.-Он не мог умереть. Он не мог. Он сильный. Он всегда всё решал. Он всегда находил выход. Он не мог...

Я замолчала, потому что голос сорвался. Лейла подошла и села рядом. Она взяла мою руку и сжала.

-Его нашли,-сказала она тихо.-Его люди. Они вытащили его из огня. Но было слишком поздно. Он умер до того, как они добрались до него.

-Нет,-прошептала я.-Нет!Нет!Нет!

Я повторяла это слово снова и снова, как будто оно могло что-то изменить. Как будто, если я скажу его достаточно раз, реальность отступит. Но реальность не отступала. Она стояла передо мной в лице Лейлы, в её глазах, в её молчании.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Это были не те слёзы, которые я видела в сериалах. Не красивые, не тихие, не с музыкой на фоне. Это были уродливые, судорожные рыдания, от которых болело горло и разрывалась грудь. Я плакала так, как плачут только на самом деле,когда боль больше тебя, когда она заполняет всё, не оставляя места ни для чего другого.

Лейла обняла меня. Она ничего не говорила. Она просто держала меня, пока я плакала. И это было единственное, что мне было нужно.

Следующие дни прошли как в тумане.

Я не выходила из комнаты. Не ела. Не разговаривала. Я лежала в постели, глядя в потолок, и ждала сама не зная чего. Может быть, ждала, что Эмир войдёт. Может быть, ждала, что всё это окажется сном. Может быть, ждала, что боль утихнет.

Она не утихала.

Иногда ко мне приходила Айше. Она садилась на край кровати и что-то говорила, тихо, ласково, словно с ребёнком. Я не слушала. Иногда приходила Гюльназ-ханым. Она ничего не говорила. Просто сидела рядом, и её присутствие было тёплым и тяжёлым одновременно. Иногда приходила Лейла. Она приносила чай и еду, но я не притрагивалась.

А потом настал день похорон.

Мне сказали, что хоронят его на кладбище у мечети Сулеймание. Там, где покоились его предки. Мне сказали, что будет много людей: военные, чиновники, дипломаты. Мне сказали, что султан прислал соболезнования.

Я слушала всё это и не чувствовала ничего. Только пустоту. Только холод.

Лейла помогла мне одеться. Чёрное платье, чёрная накидка, чёрная вуаль. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала женщину, которая смотрела на меня оттуда. Бледное лицо, потухшие глаза, опущенные плечи. Это была не я. Это была какая-то другая женщина. Женщина, которая потеряла всё.

Похороны были длинными. Я стояла среди мужчин в мундирах и женщин в чёрном и смотрела, как опускают в землю тело моего мужа. Тело. Не его. Его уже не было. Осталась только оболочка, которую я любила.

Имам читал молитвы. Я не понимала слов, но звук его голоса был ровным и успокаивающим. Я смотрела на землю, которая падала на гроб, и думала о том, что в сериалах такие сцены всегда снимают с высоты, чтобы зритель видел всё сверху, видел общую картину, видел, как толпа скорбит. Но здесь, внизу, всё было иначе. Здесь была только я. И горсть земли, которая падала на крышку гроба. И тишина, которая наступала после каждого слова молитвы.

Когда всё закончилось, я не ушла. Осталась стоять у могилы, пока не разошлись люди. Пока не ушли мужчины в мундирах. Пока не уехали кареты. Пока не осталась только я одна, среди серых камней и мокрой от дождя земли.

Я села на корточки и коснулась ладонью холодного надгробия. Оно было гладким и тёмным, и на нём было высечено его имя. Эмир-паша Осман-заде. Генерал. Дипломат. Муж. Сын. Брат. Друг.

-Ты обещал вернуться,-прошептала я тихо, глотая слёзы.-Ты обещал…

Ответа не было. Только ветер шумел в кипарисах и где-то далеко кричала чайка.

Я закрыла глаза и вспомнила его лицо. Его серо-голубые глаза с чёрным ободком. Его тёмно-каштановые волосы. Его лёгкую небритость. Его голос, низкий, с французским прононсом. Его руки - сухие и тёплые. Его улыбку, редкую, но от этого ещё более дорогую.

-Я не знаю, как жить без тебя,- прошептала я.-Я не знаю, что делать. Ты был моим компасом. Ты был моим якорем. Ты был всем.

Я замолчала. Потому что дальше говорить было нечего. Всё уже было сказано. В ту ночь, в огне, когда он сказал мне уходить. Когда он сказал, чтобы я жила. Когда он сказал, что найдёт меня в другом мире.

Я встала и вытерла слёзы. Потом повернулась и пошла к выходу с кладбища. Ноги были тяжёлыми, и каждый шаг отдавался болью в груди. Но я шла. Потому что Эмир просил меня жить. А я не могла нарушить обещание, данное ему. Даже мёртвому.

Вернувшись в дом Мехмеда-эфенди, я поднялась в отведённую мне комнату. Села у окна. Посмотрела на серую гладь Босфора. И впервые за много дней позволила себе подумать о том, что будет дальше.

Я не знала. Не знала, как жить. Не знала, куда идти. Не знала, смогу ли когда-нибудь улыбнуться снова. Но я знала одно: я должна жить. Ради него. Ради того, что мы строили. Ради его слов, которые звучали в моей голове снова и снова.

«Если существует хоть один мир, где тебе не придётся меня терять… Останься там».

Я не знала, существует ли такой мир. Но я хотела верить, что существует. Для него. Для меня. Для нас.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Просто сидела и дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как учили в моем прошлом мире психологи. Дышать, чтобы не сойти с ума. Дышать, чтобы жить дальше.

И где-то в глубине души, там, где боль была такой сильной, что казалась физической, я почувствовала что-то ещё. Слабое, но живое. Что-то, что говорило: ты справишься. Ты не одна. Ты кому-то нужна!

Айше. Матушка. Лейла. Дело, которое мы начали. Чай, который я должна вырастить. Всё это осталось. Всё это ждало меня.

Я открыла глаза и снова посмотрела на Босфор. Серый, холодный, бесконечный. Где-то там, за горизонтом, был Трабзон. Земли, которые ждали нас. Земли, которые теперь ждали меня.

-Я справлюсь,-сказала я тихо.-Слышишь? Я справлюсь.

Ответа не было. Только ветер шумел в ветвях и где-то далеко кричала чайка.