Глава 44

И время неслось карнавалом событий, свиданий, семейных сборов на выходных, с непременными посиделками за общим столом и введенными в обязательную программу активными играми. Наполнялось знакомствами с многочисленными друзьями Матвея, посещениями разных светских мероприятий и просто тихими вечерами, охваченными то романтикой и тишиной, то бурной страстью и бесстыдными стонами.

— Ты же родишь, когда мы забеременеем? — спросил Матвей, пока я разомлевшая от плотской любви, уютно лежала на сильном загорелом плече, и от трогательной надежды, робко прозвучавшей в голосе этого большого во всех смыслах мужчины, сжался желудок.

Случилось это примерно после нашего третьего акта безудержной плотской любви. То есть в тот же день. Вопрос был вполне логичный, учитывая факт, что мы вообще никак не предохранялись. И, к слову, не потому, что ни один из нас не усвоил уроков прошлого.

Я, например, знала, что очередная беременность легко не дастся. Об этом меня предупреждали врачи еще после первых родов. А в те дни, надо сказать, идея когда-нибудь родить вновь казалась мне верхом сумасшествия. Да и с возрастом здоровья отнюдь не прибавилось. Не будем забывать, что я уже давно не девочка. Хотя, по нынешним меркам, вроде и старородящей пока не считаюсь.

Матвей же (о, в этом даже не приходилось сомневаться) решил не предохраняться сознательно. Мы много говорили в последнее время, в том числе о прошлом и о планах на будущее. Удивительно, что, слушая рассказы о маленьком Степе, никаких укоров в мою сторону Соколовский не выказывал, однако в глазах читалось просто вселенское разочарование от того, что детство его сына, его первенца, безвозвратно прошло мимо и Матвею уже никогда не стать частью этой истории. Он хотел детей. Сознательно. Был готов к этому физически, морально, финансово. Следовательно, и стремился.

Однако, решившись быть честной до конца, я призналась, что в этот раз над продолжением рода придется очень серьезно постараться. И не факт, что получится. Стоит ли говорить, что после подобного заявления через несколько дней меня обследовали вдоль и поперек в лучшей клинике города. Ничего нового не сказали, шансы на естественное зачатие давали, хоть и не большие. Выписали кучу препаратов и витаминов, хоть я и не собиралась сию же секунду приступать к созданию маленьких соколят, но при этом весьма откровенно намекнули, что в случае отрицательного результата через год ждут нас на процедуру ЭКО.

Однако, Соколовский, не унывал, наивно полагая, что справится сам, без каких-то там белых халатов с пробирками. Я разубеждать не стала, с этим справится время. Но, чтобы не расстраивать Матвея, лекарства приобрела и даже начала принимать.

И нет-нет, да и в мою голову начали просачиваться мечты о крошечной девчушке с синими глазами. О сотнях прекрасных кукол, в которые мы с ней будем играть. Об одинаковых платьях, что так популярны теперь повсюду. О том, какой маленькой принцессой она будет расти, окруженная всесторонним вниманием и любовью. И много-много других вполне четких и ярких картинок счастливого будущего.

Сжимая в руке новенький смартфон, подошла к зеркалу, вгляделась в отражение. Голова перебинтована, но глаза восторженно блестят. Никак не могла поверить, что сделала это. И в равной степени недоумевала, почему тянула столько времени.

Неделю назад мне провели отопластику. На самом деле один из первых вопросов, который задала мне мой психолог, был о том, почему я не отправилась на коррекцию формы ушей раньше. Это совершенно несложная и недорогая в общем-то операция, доступная сейчас едва ли не в каждом городе. Проводится она начиная с шести лет (даже рекомендуется в детском возрасте для избежания психологических травм). Взрослым достаточно местного наркоза. Длится всего полтора-два часа.

Психолог искренне недоумевала, зачем каждый божий день самоотверженно нести на себе бремя Чебурашки, обрастать комплексами и терпеть издевательства, если так легко избавиться от этого незначительного, но весьма проблемного изъяна. И я сначала даже не нашла, что ответить этой молодой красивой женщине.

Конечно, я задумывалась о пластике. Втайне даже мечтала. Почему втайне — спросите вы, да потому, что подобный поступок казался мне проявлением слабохарактерности и малодушия. Будто мечтами о нормальных ушах я сама становлюсь на одну ступень с теми, кто издевается и травит, высмеивая внешность, не замечая собственной аморальности.

Мама растила меня в условиях своей безусловной любви, утверждая, что внешность в человеке — не главное. Она искренне считала, что я преувеличиваю проблему лопоухости и мне не стоит обращать внимания на глупые шутки со стороны окружающих.

Может быть, маме, красивой от рождения, было совершенно невдомек, что может ощущать человек, обладающий тем или иным уродством. А может, она просто смотрела глубже и не замечала пороков во внешности окружающих, а тем более в собственном ребенке, каждую молекулу которого она любила и считала идеальной.

После трех месяцев терапии, и кардиолог, и даже невролог дружно признали меня достаточно здоровой и дали добро на пластическую операцию. Никто из близких не счел затею глупой и не стал отговаривать, хотя, например, Тамара открыто заявляла, что я лишаю себя изюминки. Но знаете, я этого изюма наелась на всю жизнь. До тошноты. До аллергии.

Матвей сказал, что любит мои уши, но прекрасно понимает мотивы. И если этот шаг сделает меня счастливее, то он поддерживает такое решение, тем более что здоровью при этом ничто не угрожает. Через несколько дней мы уехали в Москву, где меня и прооперировали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Улыбнувшись еще раз отражению, набрала сына.

— Степочка, привет! Как дела? Что делаешь?

— Да, мам, привет, — в трубке раздался тяжелый, я бы даже сказала мученический, вздох, — Дела хорошо. В принципе за три часа с твоего последнего звонка ничего не изменилось. Собираюсь на тренировку.

Да-да. Без любимого спорта сын очень быстро заскучал. И после не очень продолжительного бунта вернулся в спортзал к Михалычу. Но, к моему великому счастью, строить карьеру на ринге по-прежнему не собирался. Вот уже второй месяц Степа посещал репетитора — расширял знания и умения в черчении, а еще записался в художественную школу. Оказывается, одним из вступительных испытаний является рисунок и, пожалуй, именно он больше всего вызывал сложностей. Однако, несмотря на это, твердое намерение поступать в архитектурный не пошатнулось.

— Ясно. Ты там не голодный? — знаю, что нет, просто хочу подольше послушать его голос.

— Мам! Боюсь, если бы даже задался такой целью, ничего бы не вышло.

— Ясно, а ты…

— Мам, я тебя очень люблю, правда, но… Слушай, может, вы с папой родите еще одного ребенка? А лучше трех. Честное слово, я уже не вывожу один этой заботы массового поражения.

— Ээээ… — такого заявления я могла ожидать от кого угодно, только не от Степы, а потому заметно растерялась, раздумывая над вариантами ответа. По большому счету тонкости наших с Матвеем взаимоотношений не обсуждались. Сами мы эту тему не поднимали, а другие тем более. Кажется, всех все устраивало.

На самом деле, внутри меня все еще жил страх, что Степа в глубине души отнесется отрицательно к тому, что мы с Матвеем окончательно сойдемся. Поэтому требование сына в срочном порядке родить ребенка, лично для меня прозвучало весьма неожиданно.

— Степ, а ты точно не против наших с папой отношений? Я пойму, просто скажи, как есть.

— Ой, мам… Хватит вам уже по углам прятаться, как маленьким. Я не против. Я очень даже за. В конце концов, какой ребенок не мечтает, чтобы мама с папой жили в любви и согласии. И на счет детей я не шучу. Серьезно. Мне же жить некогда! Как девять утра наступает, так и понеслось! Ты звонишь. Следом папа. За ним дед после утренней планерки. Тамара готовит завтрак из пяти блюд и не выпускает из-за стола, пока я минимум три из них не ликвидирую. Бабка Катя задалась целью скормить мне в ближайшее время все пирожки мира. Михалыч орет, что я жирею и дает усиленные нагрузки. И так весь день по кругу! А стоит пропустить пару звонков и сообщений, как тут же начинают искать с собаками! Я, конечно, понимаю, что это родня и все такое, но я реально замахался! А так, родите пару-тройку бебиков, от меня, глядишь, и отстанут!

— Степа! — не смогла не рассмеяться на гневно-обиженную тираду сына. Я очень даже понимала его, ведь к подобным взаимоотношениям мы попросту не привыкли. Захотелось, конечно, утешить великомученика, но и обнадеживать зазря тоже не честно. — Боюсь, все не так просто, милый. И не так быстро, как тебе хотелось бы. Да и старовата я. Пусть вон молодежь Ашкетовская рожает. Им можно и двоих, и троих подряд.

— Ага, как же! Эта парочка заявила, что в ближайшие семь лет не собираются становиться родителями. У Моники карьера модели. У Стефана контракт с каким-то шейхом. Зачем вообще женятся — не понятно.

— Разве люди женятся, чтобы детей рожать?

— А что нет?

— Нет. Люди женятся, потому что любят друг друга и хотят быть вместе. А еще чтобы заявить права на свою половинку.

— А вы с папой почему не женитесь? Он же зовет. Ты что же — не хочешь наконец заявить права на свою половинку?

— Не умничай.

— Ладно. Тебя когда выписывают?

— Через два дня снимут швы, но еще около трех — четырех недель нужно будет носить повязку.

— Ясно. Ладно, мам. Мне пора.

— Пока, родной. Звони!

Степа буркнул что-то и спешно отключился. Я же не могла не улыбнуться. Ему там правда нелегко. Временно Степа переехал к деду и Тамаре, сбежал от Катери, которая оккупировала нашу квартиру. Она, как оказалось, всю жизнь мечтала жить в городе, а у нас там и поликлиника под боком, и драматический театр (кто бы мог распознать в сварливой старухе любительницу культурного досуга), а еще в районном ДК организовали клуб пенсионеров, которые каждый понедельник по льготной программе посещают бассейн и сауну, а по выходным смотрят советские фильмы и танцуют под хиты семидесятых. Про рассаду, огород, кур и брошенную на соседку хату, она не вспоминала. А пару пенсий (и наверняка часть сбережений потратила на обновление гардероба).

Степа вообще-то просился пожить на квартиру к Матвею, но материнское сердце не позволило допустить едва вышедшего из пубертата сына до подобных свобод. Я ему, конечно, доверяю, но считаю, что всего должно быть в меру. Впрочем, Степа не расстроился. Кажется, главной целью было сбежать от Катери.

Ашкетов с Моникой пробыли в городе около месяца. Они навещали меня и в больнице, и позже приезжали на выходные в Лесные зори. Глядя на них теперь мне даже было как-то стыдно перед самой собой за истерику. И сама Моника уже не казалась мне верхом совершенства, как и грудь ее, в частности. И Стефан не волновал своим присутствием, хотя время от времени и ловила на себе его задумчивые взгляды.

Лето, наполненное событиями, стремительно завершалось. Но уже к середине августа я воистину чувствовала себя новым человеком. Не могла не улыбаться собственному отражению — настолько оно мне нравилось. Я полюбила свои аккуратные маленькие ушки, полюбила высокие прически, выяснила, что оказывается у меня изящная длинная шея и красивые скулы. Стала больше уделять внимания уходу за собой. Я набрала вес и красиво округлилась в бедрах. Исчезли синяки под глазами. И вообще, чисто психологически, ощущения были такими, словно за спиной выросли крылья.

Я замечала повышенное внимание со стороны окружающих мужчин, видела зависть в глазах красивых женщин, ощущала триумф, впитывая восхищение Матвея. А еще испытывала некоторое наслаждение от вспышек ревности у Соколовского. Никто и никогда раньше меня не ревновал. Я истинно верила, что никогда и не будет. Это заставляло чувствовать себя второсортной что ли, или как скажут экономисты — неликвидной.

Но теперь все закостенелые комплексы рассыпались в труху. Я даже не стала избавляться от старых послеоперационных шрамов, хотя мне предлагали. Просто видела, что у Матвея отвращения они не вызывают. Соколовский даже обмолвился, что я должна носить их гордо, словно боевые награды.

Теплым сентябрьским днем мы собрались, чтобы отпраздновать бракосочетание Игоря Михайловича и Тамары Яковлевны. В узком кругу во дворе их приветливого уютного дома, под великолепной цветочной аркой прошла красивая церемония, наполненная искренностью, теплом и любовью.

Близкие друзья и родные без лишнего пафоса и манерности неустанно поздравляли пару, изысканные закуски, шампанское, живая музыка — все вокруг создавало атмосферу полной идиллии и счастья.

И когда в завершении вечера Тамара, нарушая все правила традиции, подошла и с лукавой улыбкой отдала мне в руки свой восхитительный букет, Матвей вдруг опустился на одно колено и вновь сделал предложение. Отказать я, разумеется, не смогла.

Еще и разревелась — настолько трогательной была его речь. Добавил соли и Степа, который явно был в преступном сговоре против моей свободы и независимости.

Вот так я и стала официальной невестой.

Свадьбу сыграли в октябре.

Пестрые клены, пушистые колосья, благородное плотное кружево, спелые красные яблоки, теплый домашний хлеб… Многим они покажутся провинциальными и немодными акцентами, но мы и не стремились попасть в тренд. Свадьба была большая, громкая, веселая.

Матвей разгулялся не на шутку. Даже одноклассников позвал (естественно, кроме Кристины). Многие даже пришли. Я ожидала едких комментариев или язвительных насмешек, но ошиблась. Все-таки старые знакомые оказались уже не столь дурными, как раньше. Некоторые даже нашли в себе силы, чтобы извиниться за прошлое. Однако, столкнувшись с бывшими одноклассниками нос к носу, вдруг поняла, что не испытываю к ним ни злости, ни горечи, ни обиды.

Я была счастлива и желала счастья всем вокруг.

Мать свою Матвей тоже позвал, но та явиться не соизволила. Более того, высказалась в довольно негативном ключе (подробностей не знаю), чем по всей видимости забила последний гвоздь в отношениях с сыном.

После свадьбы мы с Матвеем вдвоем улетели на острова, где белый песок и изумрудное море. И там я окончательно убедилась, что для того, чтобы быть счастливым, порой, достаточно лишь разрешить себе это чувство. Да, довериться бывает страшно, предатели прошлого мерещатся в каждом первом, вынуждая выбирать устоявшийся быт вместо ярких эмоций. Но так ли оправдана эта боязнь, ведь на кону ни больше, ни меньше — жизнь.