Глава 15 · Доброй ночи

Какое-то время мы сидели молча. Не хотелось рушить возникшее хрупкое равновесие. Над клумбами порхали ночные бабочки, фонарь у арки приманивал мотыльков и всяких мелких мошек, а тишина между нами обволакивала, как плед, оставленный на веранде.

Людмила Фёдоровна не спешила отпускать моё плечо, а я не торопился рушить этот трогательный момент. Иногда именно в этих простых, молчаливых вечерах скрываются самые важные слова, которые так и не произнесены. И именно в них чувствуешь, как по-настоящему близок человек.

— Ну что ж, — наконец сказала Людмила Федоровна, с лёгким вздохом убирая руки. Голос её прозвучал глухо и устало, — Пора, а то мои ноги думают, что я снова стала призраком.

Я усмехнулся. Встал, медленно выпрямляясь, и протянул ей руку. Она посмотрела на ладонь, будто что-то вспоминала, и только потом — без лишних слов — взялась за неё. Пальцы её были горячими, как у мастера огня, которая недавно собиралась полыхнуть. Яблокова поднялась с той же неспешностью, с какой и появилась во дворе.

Мы молча двинулись к крыльцу. Трава под ногами слегка шуршала, и этот звук казался громким на фоне затихающего вечера. Коты провожали нас ленивыми взглядами. Один зевнул, не поднимая головы, другой только дернул ухом, но оба остались лежать в траве.

На ступенях я придержал дверь, пропуская соседку вперёд. Она скользнула внутрь почти бесшумно и сразу направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

В гостиной зажегся мягкий свет. Я прошёл в комнату, осмотрелся задержавшись взглядом на кресле. Казалось, что ничего не изменилось. Но это было не так. Я решил больше не молчать о важном.

— Людмила Федоровна, я вас никогда не спрашивал… — начал я, подбирая слова аккуратно.

— Значит, и не нужно было, — отмахнулась она, почти буднично, направляясь в сторону кухни.

— Нужно, — тихо, но твёрдо возразил я. — Внизу, на стене в приёмной, висит картина с домом. Вы как-то сказали, что она для вас важна. Намеком. Но я так и не спросил — почему.

Она замедлила шаг. Не остановилась сразу, не обернулась, просто на секунду застыла на месте, как будто собираясь с мыслями. Потом всё же повернула голову. Улыбнулась, с той особенной грустью, какая появляется от воспоминания, которое слишком бережно хранилось.

— Эх, Павел, — только и выдохнула она. Покачала головой, как бы отгоняя что-то невидимое. Я уже почти решил, что она уйдёт, что снова уйдёт в молчание, как бывало раньше. Но, видно, вечер и правда был особенный.

Она остановилась у двери, не проходя дальше. Повернулась ко мне чуть боком. Заговорила негромко, почти вполголоса, будто всё ещё сомневалась, стоит ли раскрывать то, что так долго прятала:

— Этот дом… он когда-то был настоящим. Стоял в одном уездном городке, на берегу, где к вечеру ветер всегда пах речной водой и камышом…

Голос её был тихим, сдержанным. Но в нём слышалось всё — и тепло, и потеря, и то, что иногда невозможно выразить ни словами, ни тоном. Только — паузой.

— Когда-то я жила в небольшой квартирке на Фонтанке, — начала Яблокова, не поднимая глаз. — Ничего особенного. Просто две комнатки с мебелью, которая скрипела даже когда на ней никто не сидел. Я тогда отчаянно пыталась пробиться в люди. Верила, что мне просто необходим дом. Настоящий. И казалось, что стоит только обзавестись своей крышей, пусть даже со ссудой на полжизни, и всё сразу переменится. Я стану стоящим человеком. Полноценным.

Она замолчала. На губах появилась еле заметная улыбка. Та, что появляется не от радости, а от того, что вспомнилось что-то важное. И тихое.

— В то время я встретила одного бедного художника, — продолжила она чуть тише. — Он писал пейзажи. Не гнался за признанием, не торговал лицами. Просто рисовал то, что видел.

Даже при его скромных ценах покупка картин для меня тогда была… ну, мягко говоря, расточительством. Но я всё равно приобрела одну. Этот самый нарисованный дом.

Она на мгновение замолчала. Перевела взгляд куда-то в сторону, будто увидела ту картину прямо сейчас.

— Это был мой первый дом, — сказала она наконец. — Пусть и на холсте. Кажется, именно с этой покупки я впервые позволила себе поверить, что имею на что-то право. Что могу чего-то хотеть… и даже получать.Потом, конечно, я купила дом. И даже не один. Но эта картина… — она чуть улыбнулась. — Мне от неё всегда становится теплее на душе.

— Спасибо, что поделились, — тихо сказал я.

— Хватит меня смущать, — отмахнулась она с привычной резкостью, которая в этот момент звучала почти мягко. — Не дай Искупитель, этот проходимец Козырев увидит меня в таком уязвимом состоянии и решит, что из Яблоковой теперь можно верёвки вить.

— Не подумает, — серьезно пообещал я.

В доме было тихо, как бывает после разговора, где всё важное уже сказано.

Одно из окон оставалось приоткрытым, и сквозь него тянуло густым, прохладным воздухом. Он был насыщен вечерними запахами: розы, пряная трава у калитки, влажная кора старой яблони, жареные семечки, которыми торговали на набережной. Всё это смешивалось в единый, тяжёлый и уютный аромат — такой бывает только летом, когда тепло, наконец, отступает, но ещё не отпускает полностью.

За стеклом темнело небо. В нем мелькали быстрые, неровные силуэты летучих мышей. Они выныривали из теней, пересекали воздух и исчезали, как будто растворялись в сумерках.

Я откинулся на спинку кресла. Глаза уставились в одну точку — не в предмет, а скорее в пространство, где ничего не происходило, и потому именно туда просились мысли. В голове всплыли подробности. Сухие, официальные: приказчик, добровольный уход, странности в отчётах и команда зачистки, которая прибыла на адрес.

— Опять сидишь, как чугунный памятник на Николаевском вокзале, — раздался за спиной ироничный голос.

Я обернулся. Людмила Федоровна стояла в дверях кухни. В руках она держала поднос, на нём чайник и две чашки. Всё выглядело настолько по-домашнему, что даже стало немного не по себе. Она уже переоделась — на ней было простое, мягкое платье, чуть помятое, будто его только что достали из шкафа. Волосы были распущены, как бывало у неё в такие редкие вечера, когда она позволяла себе быть просто собой.

Заметив, что я на неё посмотрел, Людмила Фёдоровна нахмурила брови.

— Что смурной такой, будто Император подписал указ об амнистии всем идиотам?

— Думаю, — просто ответил я.

Она хмыкнула, но без насмешки, словно помнила, чем это обычно заканчивается.

— Ого. Опасное занятие, — сказала она и подошла ближе.

Поднос она поставила на стол, аккуратно, чтобы не звякнули чашки. Потом села в кресло напротив, закинула ногу на ногу. Взглянула на меня внимательно, с прищуром. И замерла, будто опять забыла, что жива. Я не торопил ее, ждал, и через минуту Яблокова отмерла.

— Про новое дело? — уточнила, как бы между прочим.

Я кивнул.

— Сегодня ездил к особняку бывшего приказчика «Содружества». Дом стоит заброшенный, но пустым его не назовёшь. Там было полно призраков. Кто из прислуги, кто из жильцов. Остались те, кто не успел уйти. Или не захотел. А вот самого хозяина там нет. Хотя, если верить репортёрам, он покончил с собой.

Яблокова фыркнула. Её пальцы привычно, даже чуть лениво разливали по чашкам настоявшийся отвар. Тонкие струйки пара потянулись вверх, заполняя воздух ароматами — терпкими, густыми, с лёгкой кислинкой. Там смешались мята, боярышник, зверобой и что-то ещё, неуловимое. Как будто в каждой чашке был добавлен свой, особенный секрет.

— Свел счеты с жизнью, говоришь?

Тон у неё был почти нейтральный, но я знал: если она переспросила, значит сейчас она добавит что-то очень важное

— Да, конечно, самоубился он, — продолжида Людмила Фёдоровна, даже не попытавшись скрыть скепсис. — Такие ушлые да скользкие обычно за жизнь до последнего держатся. Поди инсценировал смерть, а сам свалил за границу с наворованными деньгами.

Она потянулась к подносу, взяла одну из чашек и протянула мне.

— Держи. Поможет.

Я коротко, с благодарностью кивнул в ответ. Взял чашку обеими руками и сжал её между ладоней. Сделал глоток. Настой оказался насыщенным, крепким, как раз то, что нужно.

— Тогда призраки бы рассказали про такое, — сообщил я негромко.

Людмила Фёдоровна покосилась на меня исподлобья, с намеком на ехидство.

— Прямо так и рассказали бы? Ты, поди, и спросить забыл.

— Я уточнил, что ищу хозяина особняка, — спокойно ответил я, не глядя на неё. — Призраки сказали, что его нет в этом мире.

Она помолчала. Слишком долго для обычного разговора. Потом медленно нахмурилась, как будто в голове сама себе что-то сопоставила. Откинулась на спинку кресла. Глаза её оставались прикрытыми на долю секунды дольше, чем следовало.

— Выходит… попался душелову? — осторожно спросила она, не повышая голоса.

— Скорее всего, так и было, — медленно произнёс я. — Если человек действительно уходит из жизни добровольно, его забирает душелов. И тогда — путь только один: на вокзал. Значит, ему не помогали. Значит, решение было его. И он… начал новую жизнь.

Я замолчал. Глаза скользнули в сторону, зацепились за пустое пространство между двумя книжными полками. Там обычно стоял Борис Николаевич и рассматривал нашу библиотеку.

— Или, — продолжил я, почти шепотом, — если он был… ну, не совсем чист, то его могла прибрать Мара.

Яблокова не ответила сразу. Потом, сдержанно, почти неслышно спросила:

— Ты хочешь наведаться к ней?

Я качнул головой. Без резкости. Просто коротко.

— Не особенно, — сказал я. — Просить Мару об одолжении — всё равно что составить расписку. А оказаться у неё в долгу… Не самая разумная идея. И пусть мы с ней, как ни крути, почти породнились, — я скривился, — но занимать у этой дамы я пока не спешу.

Яблокова слегка усмехнулась, но улыбка вышла тусклой. Она покрутила чашку в руках.

— Если на адрес приказчика приходила группа зачистки из шаманов, с голодными призраками, — протянул я, — значит, он явно что-то знал. Что-то, о чём предпочли не писать в отчётах. Раз руководство вдруг вспомнило про дела давно минувших дней — значит, запахло серьёзным. И, скорее всего, это «что-то» и подтолкнуло приказчика к решению. Он понял, чем всё закончится. И выбрал своё окончание сам.

Яблокова тихо покачала головой, слегка прищурившись.

— Я бы сказала — очень серьёзное, — медленно произнесла она. — Раз уж человек, который совесть ещё в младенчестве удавил, пошёл на такой радикальный шаг.

Я чуть склонил голову, но возражать не стал сразу. Сделал вдох, и только потом ответил:

— Дело не в совести, — спокойно сказал я. — Он просто увидел, как быстро затягивается петля. Наверху приняли решение. Скорее всего, если бы его взяли живым, дали бы каторгу. Долгую, беспросветную. А может, даже бессрочную. И и не только ему одному. Он смалодушничал. Ушёл из жизни, потому что понял — выбора не осталось.

Я сделал паузу, глядя куда-то мимо комнаты, сквозь стены. Как будто там, на том краю, можно было что-то ещё разглядеть.

— Вот и прибрал его душелов, — тихо добавил я. — Раз на земле его больше ничего не держало.

Яблокова уже открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но не успела. В кармане пиджака завибрировал телефон — негромко, но отчётливо, как будто напоминая, что вечер ещё не закончился. На экране высветилось имя: Плут. Неглубоко вздохнул и нажал на кнопку.

— У аппарата, — ответил я, откинувшись в кресле.

— Добрый вечер, мастер Чехов, — послышался из динамика знакомый голос Гордея. Говорил он в своей обычной манере — чуть громче, чем нужно, и с тем оттенком уверенности, который часто прикрывает лёгкое волнение. — Что интересного было у дома бывшего приказчика?

— Гришаня? — уточнил я, уже догадываясь, кто меня сдал.

— Он разговорчивый, — подтвердил Плут. — Особенно если его угостить киселем с плюшками. Не обижайтесь, он ведь не открыл никаких секретов.

Я скользнул взглядом в сторону, чуть приподняв бровь.

— Ну так что? — не сразу, с небольшой паузой спросил Плут. — Удалось что-нибудь узнать по «Содружеству»?

Я ответил спокойно, без лишних эмоций:

— Хотел проверить, остался ли там призрак самоубийцы.

— И как? — уточнил Гордей.

— Призрака там нет, — поведал я. — Но местные духи рассказали, что к особняку приезжали шаманы от Содружества, чтобы уничтожить духа. Видимо, не рядовые — раз уж смогли приручить голодных призраков. А те, как известно, подчиняются не каждому.

Я кратко изложил всё, что успел выяснить. Голос Гордея на том конце провода помолчал пару секунд, словно обдумывая сказанное мной.

— Понял, — сказал он, когда тишина уже почти стала неловкой. — Попрошу ребят на улицах пробить, кто под такие ориентировки подходит. Как только что-то узнаю — позвоню, мастер-некромант. На связи.

— До встречи, — ответил я.

Экран мигнул, вызов завершился.

Я положил телефон на стол, рядом с чашкой, и на какое-то время просто смотрел в пустую середину комнаты. В ней, как всегда, было тише, чем хотелось.

— Иди ложись, — мягко сказала Яблокова. Голос у неё был спокойный, почти бытовой, но в нём ощущалось нечто большее — забота, привычная, не показная. — Утро тоже никто не отменял. А если ты всю ночь думать будешь, утро будет не таким бодрым, как хотелось бы.

— Ваша правда, — кивнул я. Слов без нужды не добавлял.

Тело отзывалось лёгкой усталостью, голова — нет. В ней, наоборот, всё крепче укоренялась одна мысль: завтра обязательно надо позвонить Беловой. Узнать, что там нарыли жандармы на старого приказчика.

— Пойду поставлю тесто на завтра, — сообщила Яблокова. — А ты марш спать, пока снова в голову не полезло что-нибудь про работу.

Я усмехнулся.

— Не полезет. До утра все обойдутся и без меня.

— Вот и отлично. А если не обойдутся — пусть звонят по официальным каналам, — буркнула она. — У нас не круглосуточная приёмная.

Я поднялся, подошёл к двери и задержался.

— Спокойной ночи, Людмила Фёдоровна.

Она обернулась через плечо.

— И тебе.

Я вошел в свою комнату, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Свет зажигать не стал. Скинул пиджак, положил на спинку кресла. Я лег простыни, не раздеваясь полностью и уставился в потолок.

И всё-таки, прежде чем закрыть глаза, подумал — а что, если картина и правда была первым домом Виноградовой? И если в жизни всё начинается не с ключей, а с того, что ты однажды разрешаешь себе мечтать.

Ночью меня разбудил возмущенный шепот Ярослава:

— Ну почему я? Давайте вы сами его позовете.

— Не умничай. Тебе не идет, — язвительно отозвался Козырев. — Буди хозяина. Как бы чего дурного не случилось. Наша женщина может этого дурака и прибить.

— Кого? — уточнил я сипло.

— Вот видишь, сам проснулся, — обрадовался Василий. — Вашество, там этот упырь пришел. Волков, кажется. Пытается камушком в окно Людмилы Федоровны попасть. Бориска не дает ему этого сделать, — голос Козырева наполнился гордостью, — Тренируется наш «младшенький».

— Камешком? В окно? — сонно переспросил я. — Зачем?

— Так обычно всякие проходимцы пытаются приличных девиц выманить из дома на разговор.

— Да не может быть, — я подошел к окну и впрямь увидел Волкова, который кидал в комнату моей соседки что-то размером с косточку от абрикоса.

— Пугануть его? — предложил Ярослав с азартом.

— Чем бы дитя не тешилось… — пробормотал я, выходя из своей комнаты.

В гостиной нашлась причина визита кадета. Людмила Федоровна смотрела на гостя сквозь занавеску.

— Вероятно, он догадался, что это вы и есть, — почему-то шепотом произнес я.

— Юрка просто пьяный, — усмехнулась Яблокова. — Уж это я могу понять, хоть и много лет прошло.

— Может мне с ним поговорить, — предложил я.

Соседка покачала головой и обратилась к бывшему культисту:

— Ярик, дорогой, проводи этого героя до машины. Там его ждет водитель. И как только его ребятки из «сынов» не поколотили? Те, которые дежурят у нашего дома каждую ночь.

— У нас перемирие, — пояснил я, глядя, как наш призрак мягко направил Волкова прочь. Тот и сам не понял, зачем ему понадобилось срочно вернуться в салон своей машины и скомандовать шоферу ехать домой.

— Это поможет лишь на время, — вздохнула Людмила Федоровна. — Юра очень настойчивый.

— Он был в вас влюблен…

— В меня много кто был влюблен. Одному это не помешало меня убить, — усмехнулась женщина и я заметил, что впервые она говорит о своей смерти без тяжести. А потом она и вовсе хихикнула. — Дожилась — поклонники спать не дают на старости лет.

— Может и впрямь ее замуж отдать, — тихо предложил Козырев, провожая взглядом хозяйку дома. — В следующий раз я пойду пугать жениха.

Я лишь покачал головой и направился к себе.