Глава 24. Иккард

Мидала тихо угасала.

Ядовитый туман, настигший ее в Арфгаере, распускал под тонкой, почти прозрачной кожей черные цветы смерти. Нити, зародившиеся на запястьях, шее, щиколотках, все глубже проникали в тело, стремясь к самому центру ее существа —сердцу.

— Слишком поздно, — знахарка тяжело опустилась на табурет, не отнимая от лежащей на кровати девушки взгляда.

Иккард крепче стиснул зубы, дабы сдержать рвущиеся из груди эмоции.

Слишком поздно. Два слова, способные уничтожить изнутри, разбить на мелкие осколки, растоптать в грязи. Укор, направленный только в одну сторону — к нему. Лишь он один виноват в этой безысходности, непоправимой беде. Он ошибся два раза подряд. Жестоко ошибся. Сначала взяв Мидалу с собой в путешествие к Тир-Линну, а затем оставив ее в Арфгаере. Хотя сердце тревожно жалось и пыталось предупредить… Иккард понял его неверно и поплатился за это горькой потерей.

— Она же еще дышит, — сдавленно проговорил он и не узнал свой голос. Тусклый, бездушный, лишенный эмоций.

Он так торопился вернуться! Сюда, в Брифдейл, к единственной лекарке, способной излечить последствия тумана. И не успел. Едва пересек границы города, Иккард направился именно к ней, женщине без имени, служительнице серого бога. Хотя первым делом должен был поприветствовать короля. Но сейчас отсутствие всадника вряд ли кто-нибудь заметит. Йорг привел во дворец южную принцессу. Внимание северян надолго будет приклеено лишь к ней одной.

Старуха молчаливо погладила неподвижную руку Мидалы. Поправила полотно белого савана, скрывающее ее до самой шеи.

— Это душа еще пытается цепляться за тело. Едва яд достигнет сердца, все будет кончено, — она нащупала рядом стоящую трость и встала. — Мне нужно сообщить верховному жрецу. Он захочет самостоятельно отпеть дочь. Тебе тоже здесь уже не место.

— Оставьте меня.

— Ты ничего уже не сделаешь, сынок. Пойдем, времени мало.

— Оставьте меня с ней наедине. Пожалуйста.

Знахарка задержала на нем взгляд серых водянистых глаз и, печально улыбнувшись, кивнула. Проходя мимо, сжала иссохшей тонкой ладонью его плечо.

Едва дверь за спиной стукнула, Иккард подался вперед, опускаясь на колени перед кроватью. Откинул саван и уткнулся в укрытый тонкой белой тканью сорочки живот, обхватил женщину обеими руками и зарыдал. Все, что он терпел столько дней, что сдерживал глубоко в себе, сейчас стремилось наружу, и никакое самообладание не могло это остановить.

Простит ли он себя когда-нибудь? Что не уберег, подтолкнул в лапы бога тьмы и отдал смерти свою любовь. Практически без боя.

— Прости меня, Мидала. Прости меня.

Она не ответила. Осталась такой же неподвижной, с восковыми веками и бледными мраморными губами, что больше никогда не растянутся в теплой улыбке. Глаза не заискрятся радостью, а голос не согреет мелодичными нотками.

Его жена почти угасла. Ушла, оставив один на один с разъедающим изнутри чувством вины.

Со стороны коридора послышались шаги.

Иккард поднялся, возвратил саван на место и нервно растер лицо, избавляясь от свидетелей своей слабости. Впился взглядом в лицо Мидалы, пытаясь как можно глубже врезать в память ее черты. Понял, что находиться здесь больше не в силах. Отвернулся и вышел, едва не столкнувшись в дверях с верховным.

Жрец, облаченный в белый траурный балахон, царапнул по Иккарду недобрым взглядом. В нем не было укора или страдания. Лишь злоба. Он непременно будет мстить за смерть дочери, пытаться привлечь зятя к королевскому суду, а если не удастся, найдет способы учинить правосудие самостоятельно.

Иккард не осуждал его. Сейчас он и сам готов был привести в исполнение любой приговор.