Глава 10

Нож скользил по моей коже, медленно, плавно. С легчайшим нажимом, ровно так, чтобы я чувствовала режущую кромку, но боли не было. Опытный? Интересно, с Ларисой они тоже играли в такие игры? И что, некоторые женщины действительно от этого заводятся? Мне вот просто тупо страшно.

Черт! Если он фетишист, и его фетиш — нож, то мне конец. Постель, голая, привязанная женщина, разрезанное белье… Как думаешь, Аксенова, что дальше?

Пока он не сорвался… И надо, во что бы то ни стало, удержать его на грани. Втянуть в разговор. Задавать вопросы. Не отдавать ситуацию на откуп рефлексам, пусть включатся мозги.

— С чего ты вообще взял, что это возможно?

Он не ответил, но задышал иначе, прерывисто. Нож заскользил вдоль тела быстрее, еще немного, и будет больно!

— Она не любит тебя! Не любит, понимаешь?

— Любит, — убежденно ответил Никита, и я перевела дух, чувствуя, как от виска вниз стекает капля пота. Заговорил! Значит, еще не конец… Можно работать.

— Она меня любит. Просто боится.

— Зашибись! — фыркнула я, — «Мужчина плюс женщина, плюс страх — равно счастливая семья? Так не бывает, Никита!

— Значит, нужно просто убрать из уравнения страх.

Нож исчез. Слава Господу! Сейчас он водил по моей коже пальцем: ноготь был острый и царапал, но это было намного лучше. О людях, зарезанных ногтями, я не слышала.

— Думаешь, это так просто?

Густой воздух между нами шевельнулся. Горячее дыхание тронуло прядь на виске — он наклонился ко мне. Низко-низко, едва не касаясь.

— Ты это можешь, — тихий, горловой шепот, почты рычание.

— Думаешь?

— Знаю, — медленно, аккуратно его зубы прикусывают мою губу. Тихонько. Но я отлично понимаю, что если он их сожмет…

Черт! Жить хочется, и, желательно, не покалеченной.

Пауза, во время которой мои мысли скачут, как кролики. И его шепот: низкий, едва слышный…

— Страх — я тебя знаю. Ты — лишь химия тела и вне его ты не существуешь. Я пропускаю тебя сквозь себя и отпускаю.

Отпускаю страх. Да!

Боль — я тебя знаю. Ты — лишь электронный импульс, бегущий по нервам к мозгу. Я пропускаю тебя сквозь себя и отпускаю.

Отпускаю боль. Да!

Смерть, я тебя знаю. Ты — то, с чем я никогда не встречусь. Когда ты придешь — меня не будет. Я пропускаю тебя сквозь себя и отпускаю.

Отпускаю смерть. Да!

Он говорит, и с каждым словом его голос становится сильнее, злее, агрессивнее. А финальное «Да!» он выкрикивает с такой силой, что отзываются даже тройные пластиковые окна.

И тут самообладание изменяет мне. Я делаю глупость — самую страшную из возможных. Широко открываю глаза.

Свет бьет, заставляя зажмуриться, но я успеваю увидеть лицо Никиты. Близкое. Жесткое, словно вырезанное из камня. С темными, совершенно пустыми глазами. В которых разум и не ночевал.

Короткая пощечина заставляет меня снова распахнуть глаза и всмотреться в него. Больше он не позволит мне отстраниться. Он победил!

— Откуда ты знаешь?

— 2012 год. Село под Дебальцево. Восемнадцатилетние парни, которым выпала великая честь участвовать в эксперименте. Бойцы, которым неведом страх!

Колесики в голове завертелись с бешеной скоростью.

— Ты был?..

— Курировал операцию от Минобороны Украины. Я хорошо помню тебя. Восхитительно самоуверенная соплюха, которая для подтверждения своих теорий не постеснялась впутаться в военный конфликт, не разбирая сторон, не различая правых и виноватых, не думая о том, что может искалечить психику мальчишек своими «мантрами»…

Я смотрю на него во все глаза. Мне нечего возразить. Он прав.

— Я помню, как дрались эти парни. Им и в самом деле был сам черт не брат. Ты сделала это! Ты полностью избавила их от страха.

— Ты сам сказал, я искалечила их психику. Они стали неадекватными. Ты хочешь, чтобы я то же самое сделала с твоей женой?

— Я хочу, чтобы она перестала меня бояться, — тихий, обжигающий шепот, губы у самой шеи, — ты это сделаешь.

— Без ее согласия?

— Грех на мне, — он шепчет прямо в приоткрытый рот, и вдруг впивается в мои губы жестким, глубоким поцелуем.

Жаркая волна прокатывается от макушки до пяток. Нет, это не дофамин. Это норадреналин. Гормон ярости.

И я совершаю вторую глупость. Кусаю его! Кусаю прямо за язык.

— Сука! — вторая пощечина отрезвляет.

Мужчина выпрямляется.

— Ты сделаешь это?

— Нет!

Это уже не глупость. Это вполне осознанное безумие… Я смотрю ему в глаза, прямо в глаза. В эти темные форточки в мир бессознательного. В разум, где «хочу!» окончательно и бесповоротно победило и совесть, и великодушие, и страх…

— Это окончательно?

— И бесповоротно.

— Дура, — он вздыхает, — а ведь могла прожить долгую и счастливую жизнь. Великим ученым стать. Войти в историю. А что сейчас напишут на твоем могильном камешке? Две даты: рождения и смерти. И тире между ними. Ничего не добилась. Ничего не смогла. Ушла слишком рано… — Губы кривятся в издевательской усмешке, и это последнее, что я вижу, потому что на мое лицо опускается подушка.

Темнота. Воздуха нет. Руки связаны.

Что можно сделать в такой ситуации?

Только одно… И я прищелкиваю пальцами. Два раза.

— Коньяк, Полина Аркадьевна?

— Да, спасибо, не помешает.

Меня все еще колотил отходняк. Я сидела в кресле, одетая и закутанная в норковую шубу хозяйки. Не думаю, что она обидится…

— Что с ним будет?

— Освидетельствование у психиатра, и, по результатам, либо принудительное лечение, либо тюрьма, — крупный, спокойный мужчина, чем-то напоминающий большого кота, взял из моих рук бокал и поставил на стол. Я взглянула на него благодарно, и он ободряюще улыбнулся.

Никиту уже увели.

— Материала вполне достаточно. Попытка убийства, заснятая на камеру…

— Товарищ капитан… А саундтрек?

— Оказался испорчен. Сбой аппаратуры.

— Я могу быть уверена?

— Полина Аркадьевна, — удивился он, — думаете, мне так сильно хочется на пять лет за проволоку по 283 статье?

— Хорошо, — кивнула я, попробовала встать и покачнулась, — вы поможете мне дойти до машины?

— Да я вас на руках донесу! Мы эту сволочь пять лет поймать не могли! Четырнадцать жертв.

— Рада, что оказалась полезна. И, пожалуй, я приму ваше любезное предложение. Что-то меня ноги совсем не держат.

— Еще бы! — он покосился на огромную, круглую кровать, нож, разрезанное белье и его передернуло, — У вас редкое самообладание. Я раз двадцать был готов плюнуть на договоренности и войти. Думаю, я поседел, пока ждал сигнала.

— На самом деле опасности почти не было, — раздумчиво сказала я, — он до самого конца, практически, держал себя в руках. Балансировал на грани, да… Но держался за разум. А значит, поддавался управлению.

Мужчину еще раз передернуло.

— Вы, психологи, страшные люди.

— Как это верно, капитан, — кивнула я и с облегчением расслабилась.

До дома мы доехали быстро. Даже слишком быстро, на мой взгляд. В машине все же были люди. Я подумала, что сейчас поднимусь домой, в свою темную квартиру, где останусь совсем одна — и мне стало по-настоящему плохо. До рассвета оставалось еще часа четыре, и их надо было как-то прожить. А я совсем не чувствовала себя способной на такой подвиг.

…Но в моем окне горел свет.

Божественный запах хорошего кофе я ощутила еще на лестнице. А когда вошла, просто окунулась в него. Он не просто был, он пропитал стены, висел в воздухе, «хоть топор вешай». Сколько же чашек кофе здесь выпили, пока меня не было?

— Все в порядке, Пол?

Он стоял посреди коридора, в тапочках моего отца, свободных шерстяных брюках на резинке. Старая фланелевая рубашка в клетку. Такой домашний вид. Словно он тут жил всегда.

— Как ты сюда попал? — выпалила я, вероятно, от неожиданности. Настолько не вязался домашний вид Профессора с моим коридором, что я непроизвольно перешла с ним на «ты».

А он совсем не удивился. Кажется, даже обрадовался.

— Ты же не забирала у меня ключи. Помнишь?

И тут я, действительно, вспомнила все. Абсолютно все.

Воспоминания обрушились на меня как цунами. Я, было, трепыхнулась, но волна оказалась настолько сильна, что меня поволокло, как щепку…

«…Полина, Пол… опомнись! Я настолько старше тебя, что это тема для анекдотов, а не для романа…

…Девочка моя, не сходи с ума… Уже сошла? Ну, тогда хоть меня не своди, ведь ты же видишь, что я держусь за разум из последних сил… Ты так красива…

…Пол, ты смотришь на меня так, что я теряюсь… Чем я так запал тебе в душу? Юной, ослепительной, успешной… Толстый лысеющий дядька ну очень средних лет…

… Хорошо, ты победила. Сдаюсь… И — да! Я тебя люблю…»

— Каскад! — сообразил он, — Черт! Как всегда вовремя. Быстро раздевайся, я сделаю ванну. Давай, помогу. Господи, ты хоть что-нибудь соображаешь? Ну-ка посмотри на меня, Пол! Вот сюда! Как меня зовут?

— Се. сергей, — выдохнула я сквозь сжатые зубы, — З. зачем?

— Зачем я здесь? Зачем в ванну? Тебе надо расслабить мышцы, у тебя судороги. Хочешь завтра не встать?

— З..зачем ты ушел? — выговорила я, с трудом складывая непослушные губы.

— Сначала ванна, потом укрепляющее, потом вечер воспоминаний, — скомандовал он.

— У..утро… Утро в. воспоминаний, — поправила я.

— Однофигственно, хоть «Рабочий полдень»!

Горячая вода подействовала как лошадиная доза успокоительного. Сумасшедший волчок внутри замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Я сидела под струями падающей воды, бездумно меняла режимы и пыталась осознать, что последние годы жила с огромной дырой в биографии. И, что самое смешное, не осознавала этого. Словно так и надо.

Но теперь эта дыра закрылась.

Профессора я впервые увидела на вводной лекции. И меня на нем просто переклинило! Казалось, он забыл о психологии больше, чем я когда-нибудь смогу узнать, даже если буду учиться день и ночь, посещать все факультативы. Люди были для него открытой книгой, написанной на понятном языке, большими буквами. Ему не нужна была нить Ариадны: в лабиринтах чужого разума он ориентировался как на собственной кухне. Там, где мы все видели тупики — он видел распахнутые двери. Его мозг казался вселенной.

Я была очарована. Ходила за ним хвостом, ловила каждое слово… и не заметила, как влюбилась.

Надо отдать должное Сергею — он держался почти пять лет. Хотя, по его же собственным словам, заметил и отметил меня еще на первом курсе. И — все понял еще раньше, чем я.

Когда началась работа над дипломом, он сообразил, что тут — без шансов. Я, буквально, переселилась к нему, оккупировала его любимый диван, сидела в обнимку с ноутбуком в белой майке и шортах, задавала тысячу вопросов в минуту и отчаянно флиртовала. Потому что работа подходила к концу, а там мы неизбежно должны были расстаться…

Когда диплом был дописан, два экземпляра распечатаны и отосланы рецензентам, мы позволили себе небольшой праздник. Ликер «Фанагория», сыр.

Сейчас я помнила этот вечер до мельчайших подробностей и удивлялась — как могла его забыть? Именно тогда моя сумасшедшая страсть в первый раз одержала победу над его сдержанностью. Капля камень точит, да!

Тогда в первый раз я узнала счастье…

Чашка кофе с ликером и со сливками согрела и пальцы — и замерзшую душу. Многое встало на свои места. Теперь понимаю, почему так люблю эту адскую смесь, и почему она мне так здорово помогает.

— Я тогда тоже его узнал, — улыбается Профессор. Его улыбка — Чеширского Кота — лучше всяких слов говорит мне о том, что он полностью в курсе моих сумбурных мыслей.

— Тогда почему ты ушел?

— После аварии ты все забыла. И я решил, что, наверное, так будет лучше. Помучился — но отпустил.21b4bc

— Очень благородно, — бурчу я себе под нос, — тогда к чему все эти письма? Подарки?

— Твои головные боли, — поясняет он, — Врачи ломали голову, но я сразу понял, что начал разрушаться блок. Тут уже было не до благородства, на кону стояло твое здоровье.

— Тогда почему просто не сказал?

— Психолог, — фыркает он, — Тебе переэкзаменовку устроить по подавленным и вытесненным воспоминаниям? Ты должна была вспомнить сама, иначе это была бы просто новая информация. Мозг ее принял к сведению, а на блок это никак бы не повлияло. А у тебя исчезла бы всякая мотивация добираться до потерянных воспоминаний. И головные боли могли остаться до конца жизни. И даже усилиться.

— Понятно, — киваю я. Действительно, все просто.

— С письмом ты молодец, сообразила.

— Это не я молодец, а он чайник, — я тоже фыркаю. Выходит так похоже на него, что мы смеемся, вместе, дуэтом. Как тогда, — Он думал, что если записка будет короткой, то я ничего не соображу. Но — лоханулся в одном месте. Написал «надень платье». Одно слово похерило всю его блестящую комбинацию. Оно было поставлено в будущем времени. Мой любимый маньяк, — я улыбаюсь, словно кошка, которая нализалась хозяйской сметаны, — он ставил все глаголы в прошедшем времени.

— Я был уверен, что все прошло. Хотел только, чтобы у тебя перестала болеть голова.

Его голос совершенно спокоен. И я знаю — все, что он говорит, абсолютная правда. Он действительно ни на что не рассчитывал. Он и в самом деле отпустил меня. И сегодня он пришел сюда не за тем, чтобы потребовать оплату по счетам. Он боялся, что будет каскад. И что я не переживу его в одиночестве.

Правильно, в общем, боялся.

— Знаешь, больше всего меня расстроило, что ты не позвонила мне. Не позвонила, не написала.

— А как ты узнал? — вдруг соображаю я.

Он… не смущается, конечно, но что-то в эту сторону.

— Ты ведь не меняла логин — пароль к почтовому ящику.

— И что?

— Ну, ты довольно часто отправляла почту от меня.

— Я же все время выходила!

— Ну, — он смеется, — думаешь, это гарантия безопасности? Да как не фиг делать можно ломануть твой ящик с любого компьютера, откуда ты его проверяла.

— И? — я потихоньку начинаю злиться, — ты следил за моей перепиской?

Профессор вскидывает руки:

— Только когда ты связалась с этим делом. Уж больно оно было странное. Опасностью от него несло за пять парсеков.

— А просто предупредить было нельзя? — завожусь я.

— Каким образом? Признаться, что я читаю твои письма? А заодно и во всем остальном? И плюнуть на твой блок и твою мигрень?

— Сережа, это непорядочно.

— Согласен. И что, ты мне никогда в жизни этого не простишь?

Мой запал выгорел. Тяжелый день — во-первых, коньяк — во-вторых, глубокая ночь в-третьих.

— А если прощу? — тихо спросила я, — ты останешься?

Он покачал головой:

— Сегодня я тебя не оставлю, Пол.

— А завтра?

— А завтра будет уже другой день. Вы, девочки, очень любите эту фразу, да?