Глава 7. Кто больше за чёрного петуха?

С утра Летиция думала, что кузина будет на неё дуться из-за того, что произошло на суаре, но оказалось, что совсем наоборот — Аннет за завтраком была мила и приветлива, и щебетала как птичка, рассказывая о планах на день.

Сегодня им нужно посетить рынок — ведь кузина не видела и сотой доли тех необычных фруктов и овощей, какие растут в Новом Свете. Надо купить крашеный сахар для карнавального торта и бусы. А ещё — духи и маски к карнавалу, забрать платья, посетить мадам Шарбонн, поскольку той нездоровилось и традиции требовали её проведать. А на закате они поедут в Собор Святого Луи на вечернюю молитву — сегодня как раз день этого святого, и, опять-таки по традиции, положено вознести ему почести, и отвезти корзины для бедных. Святой Луи открывает праздничную неделю: суаре, чаепития, бесконечные походы в гости, и в заключение череды развлечений — заключительный бал сезона и карнавал. Бал для высшего общества. Ну а карнавал — для всех остальных. Затем следует двадцатидневный пост, и город постепенно опустеет до самой осени.

Аннет взахлёб рассказывала о планах на эту неделю, и у Летиции даже от сердца отлегло — зря она думала про кузину, что та начнёт её ненавидеть. Вон как она рада возможности провести время вместе. А вот ей не следовало быть вчера такой безропотной курицей и не стоило молчать, хоть бабушка и велела. Надо было поставить на место этого Фрессона и объяснить, что она совсем не ищет его внимания, и что раз он уже ухаживал за другой девушкой — верх неприличия бросать её вот так прилюдно. Жаль, она не сделала этого вчера, на суаре, но как любила повторять бабушка: вовремя и смех — не грех, а без времени и молитва ни к чему. Чего теперь рвать на себе волосы?

Вчера она просто растерялась — всё-таки незнакомое общество, к тому же все набросились на неё с вопросами, и это излишнее внимание выбило почву из-под ног. Но в следующий раз она точно отправит этого Фрессона куда подальше. Мужчине, который так поступает, не может быть никакого доверия.

— А куда делась Люсиль? — спросила Летиция, намазывая круассан апельсиновым джемом.

Сегодня утром к ней пришла другая служанка — Ноэль. Высокая, худая и молчаливая, она всё делала быстро, вопросов не задавала и в глаза старалась не смотреть. Цвет её кожи, словно жжёный кирпич, рыжина в мелких кудрях, выбивавшихся из-под клетчатого тийона, и глаза, серые с зеленью — говорили о том, что в её крови много всего намешано. Она поставила на тумбочку поднос с завтраком и графин с лимонадом, собираясь водрузить на кровать специальный столик. Но Летиция велела всё унести.

Здесь, в Альбервилле, была странная традиция — зачастую завтракать прямо в постели, едва проснувшись. За такое в Старом Свете бабушка бы, конечно, отхлестала её полотенцем: мыслимое ли дело, а ну как разольёт она молоко на простыни или джемом вымажет подушки? Ну а уж крошки в постели — дело вообще небывалое. Постель должна быть идеальна, точно Божий дух в ней ночевал, а не она, вертихвостка. Свежа и взбита, крахмальные наволочки только что не скрипят, а на простынях нельзя пропустить ни одной складочки и покрывало следует натянуть туго, как барабан. А уж подушкам, как парусам у галеона, положено возвышаться белоснежной горой, которую, как государственный флаг, венчает поверху накидка из тончайшего кружева.

Где уж тут есть яичницу с беконом!

Летиции следовало уметь заправлять постель самой, а когда она выйдет замуж за богатого и знатного — если выйдет, конечно, — то этому полагалось обучить служанок. И проверять, чтобы они не ленились, ведь постель — визитная карточка хозяйки. И уж коли в постели крошки, то хозяйка — лентяйка и неряха.

«Визитной карточкой хозяйки» у бабушки было всё: прическа, платье, кухня, постель, дно сковороды и угольного ведра, полки в чулане, кружева на воротничке, подмётки на туфлях — да что угодно из того, на чём останавливался её придирчивый взгляд.

— Люсиль папа наказал, — ответила Аннет, помешивая кофе в чашке. — Она была к тебе приставлена, так что должна была следить, чтобы никто в твою комнату не заходил. Но это ничего, ей только на пользу, пусть поработает на конюшне, а не при доме. Всё равно она лентяйка.

— Но не слишком ли это жестоко? — заступилась за служанку Летиция. — Мало того, что вчера её выпороли за то, чего она не делала, так ещё отослали на конюшню! Её же вины в этом нет, мало ли кто мог сделать такую глупость, да и ничего ведь страшного не случилось. Подумаешь, рисунок на полу. А мне Люсиль понравилась…

— Милая кузина, — Аннет отложила салфетку, и её идеально выщипанные брови сошлись в ниточку, — вот будут у тебя свои рабы — вот и будешь решать в чём есть их вина, а в чём нет. И уж можешь мне поверить, что их вина всегда в чём-нибудь да найдётся!

Сказала, как отрезала. А Летиция едва не поперхнулась — столько злости промелькнуло в этих словах. Но затем на лице кузины снова появилась безмятежная ангельская улыбка, будто и не было ничего. Зря она решила, что на Аннет снизошло умиротворение. Всё тут показное, как и эта гостеприимная вежливость.

Свои рабы?

Вот уж о чём Летиция не думала, так это о том, что у неё будут свои рабы. А стоило бы подумать, ведь если она унаследует ферму деда…

Сколько там душ числилось в завещании Анри Бернара? И что ей с ними делать?

— Я считаю, что это несправедливо, — ответила Летиция. Её так возмутили слова кузины, что она едва удержалась, чтобы не сказать ей какую-нибудь гадость, — и, наверное, у меня не будет своих рабов. Во всяком случае, я уж точно не буду пороть их для острастки, не разобравшись, кто виноват на самом деле.

Да она вообще не собирается никого пороть! Дикость какая!

— Не будет своих рабов? А кто, скажи на милость, будет рубить тростник на плантации? Кто будет работать? Что за глупость! — фыркнула Аннет.

— Можно нанимать рабочих, как делают в Старом Свете. Вот даже мсье Жильбер со мной согласен, — ответила Летиция, вспомнив вчерашний разговор и не успев вовремя прикусить язык.

Вот зря она вспомнила о мсье Жильбере. Ох, зря!

У Аннет при этих словах сделалось такое лицо, будто она кипятка хлебнула. Их взгляды с кузиной пересеклись, и, судя по тому, как затрепетали её ноздри, сказать Аннет хотела что-то очень едкое, но, к счастью, вошёл Филипп и предотвратил начавшуюся перепалку.

В это утро он тоже оказался как-то особенно любезен — присел за стол напротив, но есть не стал, лишь выпил чашку кофе и принялся расспрашивать Летицию о всякой ерунде, в основном — о Старом Свете и скачках. Одет он был франт франтом: в серую тройку, а носки его сапог блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало, крахмальная рубашка идеальной белизны, поверх — пёстрый атласный жилет, по которому змеилась золотая цепочка часов, и на уложенных тщательно волосах было столько воска, что они, казалось, прилипли к черепу намертво. И бабушке бы он точно не понравился.

Интересно, сколько времени он провёл перед зеркалом? Похоже, даже больше, чем Аннет!

Его вид показался Летиции смешным, и она, едва сдержав улыбку, принялась рассматривать кофейные узоры на стенках чашки.

— Сахар? — кузен подвинул изящную сахарницу с ангелочками на ручках.

— Нет, спасибо, я пью горький, — ответила Летиция.

— Как странно слышать подобное от будущей хозяйки сахарной плантации, — улыбнулся ей Филипп, внимательно глядя в глаза.

Она лишь пожала плечами. Да ничего странного. Бабушка считала, что от сахара портятся зубы, и запирала его в большой кованый сундук. Выдавала только гостям, ну и ещё к празднику — исключительно в тесто для пирогов. Вот и привыкла Летиция пить горьким и кофе, и чай. Зато зубы и правда были у неё прекрасные, так что, похоже, мадам Мормонтель в этом вопросе была права.

— Я не люблю всё приторное, — ответила Летиция с улыбкой, подумав, что её слова кузен может отнести и на свой счёт, хотя, скорее всего, он не поймёт, что она подразумевала.

И если мсье Фрессон был «слащав», то её кузена точно можно было записать в «приторные», а его внимание назвать «липким».

Филипп подсел чуть ближе и принялся ухаживать за Летицией так, что Жюстина — ньора-подросток, которая забирала грязную посуду — едва рот не открыла, наблюдая за ними. И даже Аннет как-то нервно отреагировала на внимание своего брата к кузине. Филипп предложил покататься в коляске по городу, но Аннет тут же возразила, сказав, что на сегодня у них с Летицией свои планы, и они с братом из-за этого даже немного повздорили. Но в итоге он всё-таки увязался за ними на рынок.

Как сказала бы бабушка: «Прилип, как репей в собачий хвост».

Но, с другой стороны, это было даже хорошо, потому что Летиция не представляла, о чём ей говорить с кузиной после утренней стычки, а лицемерить не хотелось. Зато Филипп очень кстати разбавил тягостное молчание перепалкой с сестрой и своей болтовнёй о скачках и местных развлечениях. Летиция вежливо ему кивала и старалась поддержать этот разговор ни о чём, а сама думала, что, кажется, пребывание в доме Бернаров становится всё более тягостным с каждой минутой.

Когда она плыла в Альбервилль, то пребывала в эйфории, надеясь встретить новую семью. Встретила. И от эйфории не осталось и следа.

Ничего! Скоро она уедет отсюда…

Рынок оказался большим. Ряды, накрытые навесом из сухого тростника, были заполнены торговцами и заставлены мешками и бочками. В нос сразу же ударила смесь разных запахов, в основном специй и фруктов. И у Летиции глаза разбежались от пёстрого разнообразия.

Повсюду стояли корзины ямса и маниока, висели пучки бамии, вяленый сладкий перец — красный и жёлтый — громоздился пирамидами на лотках, а рядом — кукуруза, фасоль и табак. Кузины старательно обошли стороной рыбные ряды, откуда исходил тяжёлый зловонный дух, и остановились у прилавка со сладостями. Аннет купила стручки ванили и крашеный сахар: зелёный, желтый и фиолетовый. Им посыпали традиционный торт, который в каждом доме испекут к карнавалу.

Филипп заскучал и куда-то отошёл, а Летиция рада была избавиться от его навязчивого внимания и постоянного предложения руки. Кузен то и дело норовил накрыть её своей ладонью и, склонившись к уху, что-нибудь шептать, в основном глупости, конечно, но ощущение было неприятное. Казалось, он пытается с ней заигрывать, и это выглядело как-то странно и глупо.

— Нам ещё нужно купить петуха, — произнесла Аннет, словно что-то вспомнив.

На вопрос Летиции о том, чем её не устраивает битая птица, Аннет ответила, что петух должен быть живым, да ещё и непременно чёрным.

— Живым? — удивилась Летиция. — Но… зачем?

— Ну… Тут такая традиция — варить суп из чёрного петуха к празднику, и резать его нужно накануне, — пожала плечами Аннет.

От обилия местных традиций у Летиции уже голова шла кругом, но раз нужен петух, пусть будет петух, тем более, что с ними поехала ещё и Жюстина, роль которой заключалась в том, чтобы таскать за хозяйкой корзинку, так что петуха наверняка перепоручат ей же.

В ряду, где продавалась птица, стоял гомон: гуси, утки, индюки, куры в плетёных из прутьев клетках — они кричали на все лады, а перекрикивали их лишь хозяева, нахваливая свой товар. Кузины снова встретили Филиппа: он стоял в кругу мужчин рядом с клеткой, в которой выставлялись на продажу петухи для боёв. Там вовсю обсуждалась цена на маслянисто-красного бойца, который даже будучи один в клетке, смотрел недобро и загребал лапой так, словно собирался задать жару всем присутствующим.

— Нам непременно нужен чёрный? — спросила Летиция кузину, когда они дважды прошли все ряды, но птицы, как назло, оказывались всех цветов радуги, только не чёрные. — Мне что-то… нехорошо.

У неё начала кружиться голова, и, кажется, впервые за всё время, что Летиция находилась в Альбервилле, ей сделалось дурно. Может — от жары, может — от шума и запахов рынка. Во рту почему-то всё ещё ощущался привкус того лимонада, что принесла им Ноэль перед поездкой. Летиция не хотела его пить, но Аннет настояла: день будет жаркий и так положено. Пришлось выпить, чтобы не слушать лекцию о местных обычаях и традициях. Лимонад оказался приторно-сладким.

Всё тут приторное…

— Да. Непременно чёрный. Это… к удаче в доме, — ответила кузина. — Ты просто постой здесь, я сама поищу.

И Аннет ускользнула куда-то, забрав Жюстину. Летиция осталась дожидаться возле клетки с перепелами. Отошла в сторону, в проход между лотками, чтобы туда-сюда снующие покупатели не цепляли её своими корзинами, и прислонилась плечом к столбику, поддерживающему крышу.

Не хватало ещё упасть здесь без сознания! Дался Аннет этот петух!

Жаль, она не прихватила с собой веер. Дурнота то подкатывала волнами, как прибой, то отступала, и Летиции казалось, что сквозь монотонный рыночный гомон до неё доносится ритмичный стук барабанов. Она потянула завязки шляпки, закрыла глаза и принялась глубоко дышать.

— Всего двадцать луи, мсье, — услышала она откуда-то сбоку негромкий голос торговки и недовольный клёкот, — посмотрите, какой красавец, просто огонь!

Летиция обернулась посмотреть на красавца и увидела одинокую пожилую ньору, стоящую боком между лотков. В её руках был петух. «Красавец» оказался тощ и изрядно обтрёпан. Голенастый и длинноногий, с сиротливым пером, торчавшим из хвоста, он висел вниз головой в цепких старушечьих руках и всё пытался извернуться и клюнуть женщину в запястье. И, может, она даже украла его где-то — настолько он неприглядно выглядел, — но это было неважно. Всё компенсировалось главным его достоинством — петух был чёрен, как трубочист.

— О! — воскликнула Летиция, спешно доставая из ридикюля монеты. — Я его возьму!

Какое счастье! Можно будет, наконец, уйти отсюда.

— Простите, муасель, но его уже берёт этот мсье, — ответила торговка, качнув петухом в сторону какого-то господина.

— Я.. я… я дам вам двадцать пять луи! — Летиция вытащила ещё одну монету.

Мир перед глазами подёрнулся серым, потерял резкость, и убраться от запахов птичьего помёта, гниющих овощей и свиного визга, доносившегося из соседнего ряда, ей хотелось уже просто невыносимо.

Монеты легли на край дощатого прилавка, и торговка, мигом оценив предложение, протянула петуха Летиции. Всё-таки пять лишних луи на дороге не валяются. Но несчастная птица не успела сменить хозяйку — кто-то встал между ней и торговкой и руку Летиции вместе с монетами аккуратно накрыла большая мужская ладонь.

— Мадмуазель, простите, но за двадцать пять луи вы купите любого петуха на этом рынке. А этот выглядит совсем как мученик, выдержавший сорокадневный пост. Не пугайте вашу кухарку — уступите его мне, — услышала она мягкий приятный голос мсье, которому торговка уже передумала отдавать птицу.

Это был довольно фамильярный жест со стороны незнакомого мужчины, и Летиция повернулась в пол-оборота, собираясь поставить наглеца на место, да так и замерла. У неё даже холодок пробежал по спине — таких тёмных, внимательных и завораживающих глаз ей, кажется, видеть ещё не приходилось. Они с незнакомцем оказались друг напротив друга, зажатые в узком пространстве между двух прилавков и высоких корзин с птицей. И слова, которые она собиралась сказать, почему-то застыли на языке. Отступила дурнота, и всё вмиг стало ярким. Летиция стояла, забыв обо всём, вглядываясь в лицо незнакомого мужчины, серьёзное, волевое и какое-то усталое, и молчала. Чёрные брови, короткие волосы, светлая кожа…

А мужчина смотрел на Летицию так, словно увидел в ней что-то пугающее и притягивающее одновременно, и как будто знакомое...

Его взгляд не отпускал, и, сама не зная почему, Летиция не могла от него оторваться — просто увязла в темноте его глаз, как пчела в блюдце с патокой. Даже не сразу поняла, что стоять так, молча глядя друг на друга, просто неприлично, и что мужчина всё ещё не убрал свою ладонь, накрывшую её руку.

— Мы… знакомы? — чуть прищурился он, внимательно вглядываясь в её лицо.

— Н-нет, не думаю…

Ритм барабанов слился с биением сердца.

— Муасель, ну вы будете брать птицу-то? — голос торговки вырвал их из странного оцепенения.

Она снова потрясла в воздухе петухом, и он недовольно заклекотал.

— Так вы уступите его мне? — спросил мужчина негромко. — Зачем вам сдался этот оборвыш?

— Простите, мсье, но мне нужен именно этот оборвыш, — твёрдо ответила Летиция, опомнившись и пытаясь сохранить выражение достоинства на лице.

Она выдернула руку из-под тёплой ладони мужчины и чуть отодвинулась в сторону торговки, чувствуя, как горячая волна смущения растекается по коже.

— И мне нужен именно этот оборвыш, — чуть усмехнулся незнакомец будто бы одними глазами — губы почти не дрогнули, — но, если мадмуазель не против и уступит мне это исчадье ада, я куплю ей дюжину других птиц. Что вы на это скажете?

— Мне не нужна дюжина — мне нужен именно этот. Вы же слышали торговку — он просто огонь! Такой петух — украшение любой кухни, — упрямо ответила Летиция, пытаясь спрятать ответную усмешку и отодвигаясь ещё: взгляд тёмных глаз, казалось, прожигал её насквозь.

— Как жаль! — мужчина развел руками. — И мне тоже нужен именно он, и, кстати, я первый предложил за него цену… Так что же нам делать?

— Я отдам его тому, кто даст тридцать луи, — разом нашлась торговка, а петух извернулся и всё-таки клюнул её за запястье, — вот зараза! Да сожри тебя аллигатор, нечистое отродье!

— Я дам тридцать луи! — воскликнула Летиция, доставая ещё монету — она хотела быстрее покончить с этим странным торгом.

— А я дам тридцать пять, — теперь незнакомец улыбнулся уже по-настоящему.

Улыбка преобразила его лицо, смягчила суровость и тяжесть взгляда, в одно мгновенье превратив его совсем в другого человека. И стало понятно, что не столько ему нужен сам петух, сколько его забавляет этот странный торг. Хотя нет, он и в самом деле отсчитал тридцать пять луи, даже не глядя, просто перебирая монеты пальцами — смотрел он по-прежнему на Летицию. И от этого взгляда, от его улыбки и мягкого голоса что-то странное произошло с ней — не было сил отвести взгляд и захотелось удержать это мгновенье, и пусть бы они торговались за этого петуха хоть до полуночи.

— Мсье, неужели вы не уступите… женщине? — спросила она, чуть улыбнувшись в ответ и решив воспользоваться тем, за что бабушка всегда нещадно била её чётками — кокетством.

Она опустила ресницы, будто смутилась, зная, что так выглядит очаровательно, а потом вновь подняла их, немного вздёрнув подбородок, и посмотрела на незнакомца. И, сама не зная почему, улыбнулась ещё шире в ответ на его улыбку, на его взгляд, скользнувший по её губам. Обжигающий взгляд, почти прикосновение…

И сердце дрогнуло, замерло и сразу стало жарко — кровь прилила к лицу, заставив смутиться уже по-настоящему. Она снова опустила взгляд, рассматривая полотняный сюртук мужчины и его жилет с костяными пуговицами и не понимая с чего вдруг ей так неловко.

Бабушка учила её торговаться на рынке, умело сбивая цену, и в этом деле Летиция знала толк, но сейчас её будто подменили. Казалось, во взгляде этого мужчины, в его мягком голосе и в этой улыбке крылось какое-то колдовство, лишившее её воли.

— Если мадмуазель скажет, почему ей понадобился именно этот костлявый оборвыш, то… возможно, я его вам уступлю, — кокетство подействовало, потому что мужчина больше не интересовался несчастной птицей.

Он не отрываясь смотрел ей в глаза, заставляя смущаться всё сильнее и сильнее, чувствуя, как сердце бьётся уже где-то в горле.

— Так почему?

— Потому что он… чёрный, — ответила Летиция, чувствуя, как звуки вокруг становятся глуше, а серость снова возвращается.

— Вот как? — незнакомец прищурился, и улыбка сошла с его лица. — Ну, раз так… что же — он ваш.

Ей показалось, что барабаны звучат всё громче и громче, монеты скользнули в руку торговке, а петух перекочевал к Летиции. Мужчина приподнял шляпу в прощальном жесте и, кивнув в сторону несчастной птицы, произнёс:

— Надеюсь, оно того стоит.