Глава 7

Пани Машкевич поставила на столе поднос и посмотрела на князя. Вацлав стоял у окна и казалось, смотрел в никуда, только домовиха не обманулась его обманчивым расслабленным состоянием.

— Завтрак! — произнесла тихо.

— Как девушка? — спросил мужчина и повернулся, бросил взгляд на блюда, которые пани Машкевич расставляла на столе.

— Боюсь, я ничего не смогла сделать! — ответила женщина и отошла от стола с опустевшим подносом в руках.

— Жаль! — князь вздохнул и прошел вперед. Сел за стол, потянулся за белоснежной салфеткой, которою расстелил на коленях.

— Я сейчас пойду к ней, с вашего позволения! — сказала домовиха и Вацлав лишь кивнул в ответ. Женщина подобрала юбки и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой двери, после чего заторопилась в свои комнаты, которые занимала в том же самом крыле, где жили все слуги. Шагая по пустынному коридору и не обращая внимание на пламя, то и дело вспыхивавшее впереди и гаснувшее за спиной, она думала о том, как не услышала опасность, почему не поймала оплетай до того, как та смогла выманить одну из ее подопечных.

«Это моя вина!» — подумала пани Машкевич.

Подумала, но признание не облегчило чувства вины. И даже то, что князь показал ей амулет не принесло успокоения. Домовиха всегда переживала, когда теряла своих девочек, хотя старалась всегда опекать их, как только можно. Но не в ее силах было помешать судьбе вершить свое предзнаменование, увы.

Пани Машкевич прошла к лестнице, спустилась вниз и не думая, машинально, свернула в крыло слуг. Ноги сами несли ее к комнате, где сейчас находилась укушенная служанка.

Орсоля проработала в Крыле несколько лет. Какой была ее истинная судьба, до того, как девушку забрал Трайлетан, экономка не знала, да и не хотела знать. Девушка не была слишком умной, но оказалась работящей и пани Машкевич ценила ее за это качество, а также за терпеливость и мягкость характера.

Женщина открыла двери в собственные комнаты и переступила порог. Внутри было темно… почти темно, если не считать огонька свечи, стоявшей на каменной полке и отражавшейся в овальном зеркале, небольшом, в которое пани Машкевич гляделась поутру, расчесывая и укладывая в строгую прическу свои волосы. Казалось, в помещении было тихо. Зашторенные окна не пропускали дневной свет и немного отливали бардовым. Вот силуэт кровати, вот стол, за которым часто сидела домовиха. На столе все, что положено иметь женщине, от коробки с нитками до вязальных принадлежностей — она любила заниматься рукоделием в редкие часы безделья. Руки старой женщины не знали покоя и если она не руководила прислугой, то обязательно вязала, шила или вышивала и плела…

Движение за спиной заставило пани Машкевич обернуться. Какая-то тень метнулась в сторону, будто кто-то пытался скрыться от глаз экономки.

— Орсоля! — позвала домовиха.

В ответ лишь тишина.

Женщина прошла к своей кровати, осмотрела одеяло и нашла повязку, выпачканную в крови. Сейчас эти пятна казались темными, почти черными на лоскутке, которым пани Машкевич перевязала шею укушенной девушки.

«Она не должна была так быстро обратиться!» — подумала экономка.

И снова это движение, слишком быстрое, смазанное. Пани Машкевич повернулась за долю секунды до того, как эта самая тень прыгнула на нее. Домовиха успела заметить горящие глаза и тонкие руки, потянувшиеся к ее горлу, отшатнулась в сторону с ловкостью неожиданной для ее телосложения и нанесла удар по шее уже не Орсели, а существа, в которое превратилась девушка. Попала. Удар оказался такой силы, что оплетай упала на пол, зашипела от неожиданности и почти сразу вскочила на ноги, а домовиха попятилась спиной назад, к выходу.

— Элкмар! — крикнула она.

Орселя ринулась на экономку с тихим повизгиванием, шлепая босыми ногами по каменному полу. Пани Машкевия подобралась для схватки и успела выкрикнуть повторное: «Элкмар!», — прежде чем тварь ударилась в нее всем телом.

Схватка была недолгой. Орселя повалила домовиху, оседлав и пытаясь подтянуться к ее горлу. Пан Машкевич увидела, как из приоткрытого рта девушки потянулась тонкая нить слюны, упала на ее грудь, а челюсть заметно выдвинулась вперед, сверкнув длинными клыками, сделавшими бы честь самому древнему из вампиров.

— Вот же, напасть! — пани Машкевич удалось удержать оплетай на вытянутых руках, только раньше хрупкая девушка теперь обрела силу нечисти и домовиха понимала, что долго не сможет удерживать тварь на расстоянии от своего горла. Страха не было, но экономка не хотела и повторить судьбу Орсольки. В ее голове вертелась одна мысль: успеет ли хоть кто-то прийти на помощь. Вывернуться женщине не давали: оплетай действительно оплела панну, пригвоздила к полу, настойчиво пытаясь сломить ее сопротивление, тянулась к шее, щелкала зубами неумело, но с явной жаждой крови. А когда с грохотом распахнулась входная дверь, ударившись о стену с такой силой, что даже замок возмущенно вздохнул, а затем кто-то сильный оторвал от домовихи существо, отшвырнул, как куль с картошкой. Орселя приземлилась упала на колени, ладонями уперлась в пол, зашипела брызгая слюной.

— Ваша Светлость! — охнула тяжело пани Машкевич, когда князь Вацлав легко, будто она ничего не весила, поднял женщину и поставил на ноги.

— Ваш завтрак! — совсем не к месту произнесла домовиха.

— Остыл! — бросил в ответ мужчина и шагнул к Орселе, готовившейся для прыжка. Он перехватил ее в полете поймав за тонкую шею, наклонился к полу с силой ударяя тонкое тело о каменные плиты, затем еще и еще раз, да так, что сердце у экономки едва не остановилось: она продолжала помнить ту, прежнюю Орселю, хотя прекрасно понимала, что для девушки уже нет возврата. Князь остановился лишь когда тварь затихла и лишь слабо заскребла когтями пол, после чего обмякла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Вацлав распрямил спину, глядя сверху вниз на поверженное существо, а пани Машкевич видела, как тяжело дышит князь, пытаясь удержать свою демоническую сущность, рвущуюся наружу. Он выдохнул сквозь стиснутые зубы, оглянулся на женщину.

— Почему так быстро? — только и спросил.

— Сама не знаю, — передернула плечами домовиха. — Я не думала, что она так рано превратиться…

Князь не дослушал, нагнулся, ухватил за край тонкой сорочки существо, поднял, перекинул через плечо.

— Может позвать Казимира? — спросила экономка. Голос ее стал спокойнее, почти вернулись прежние уверенные интонации.

— Я сам, раз уж здесь оказался! — ответил мужчина. Затем огляделся по сторонам, нашел взглядом овальное зеркало, в которое с любопытством выглядывала морда Элкмара, кивнул ему с благодарностью и вышел из комнаты. Пани Машкевич поспешила следом. Она не могла позволить князю сделать все самому, понимая, что должна присутствовать, не потому что хотела видеть то, что произойдет в дальнейшем, но ради той, прежней Орсельки.

Словно по закону подлости на встречу попадалась прислуга. Они спешили уйти с дороги князя, провожали его испуганными взглядами, а Вацлав шел, прямой и спокойный, уже утихомиривший своего демона, готовый сделать то, что должен. Пани Машкевия понимала, что другого выхода просто нет: вне замка новая Орселя жить не сможет, а внутри него представляет собой опасность. Изолировать существо и запереть не было возможности, ведь ей для жизни нужна кровь…

Домовиха очнулась от собственных мыслей, когда князь остановился к дверей — черного хода из замка. Мужчина прикоснулся пальцами к огромному замку и домовиха услышала слабый щелчок, после чего замок повис, открываясь. Вацлав сделал едва уловимое движение, даже не прикоснулся к двери, как она печально заскрипев, начала открываться. Солнечный свет разгорающегося дня упал полосой на лицо князя и на его ношу. Кожа Орсельки потемнела, покрылась волдырями и существо очнулось от острой боли, а пани Машкевич уронила взгляд.

— Не смотри! — только с сказал хозяин замка и двери распахнулись, заливая его солнечным светом, ударив сиянием в глаза самой домовихи, заставив ее поднять голову.

Вацлав перешагнул порог и положил свою ношу на землю, затем отошел всего на шаг назад, не отрывая взгляда от того, что происходило с девушкой. Без защитного амулета ее кожа сгорела как бумага в огне, мигом обуглилась, хотя Орселя сделала попытку вернуться в замок, под надежное укрытие, туда, в спасительную тень.

Князь не позволил. Толкнул назад почерневшую визжащую фигурку, а экономка подумала о том, что даже произойди это ночью, все равно бедняжка сгорела бы: без замка она уже давно была бы мертва. Всадники своим выбором продлили ее обреченную жизнь на несколько коротких лет, но итог все равно был один.

Что-то влажное стекло по щеке и домовиха подняла руку, чтобы утереть слезы и отвернулась, скрывая от взгляда князя минутную слабость.

Он прошел в замок только когда все закончилось и на земле осталась лежать лишь горстка пепла. Подхваченная ветром, она скоро развеялась по травам, застелилась серой страшное поземкой, но экономка уже не видела этого: Элкмар закрыл двери, отрезая солнечный день.

— Не печалься, — ответил князь, посмотрев на женщину. Она чуть сгорбилась, отвернувшись и пряча лицо, но он знал, что сейчас чувствует эта, на первый взгляд крепкая и холодная панна.

— Другого выхода не было. Она обратилась.

— Я знаю! — пани Машкевич вытерла глаза и только после этого посмотрела на своего господина.

— Мне приказать приготовить вам завтрак заново? — спросила прежним тоном, будто ничего и не произошло. Словно она только что не плакала над погибшей девушкой.

— Нет! — ответил мрачно хозяин Крыла. — Я сыт, — шагнул было мимо экономки, но, словно вспомнив что-то, замер, оглянулся. — Обед можете не готовить и к ужину меня не ждите.

— Вы уходите? — спросила экономка.

— Да, — и более ничего не сказав, князь пошел вперед, оставив женщину смотреть себе во след.

Я убирала главный холл, когда двери, ведущие в крыло прислуги, отворились и вышла Радка с ведром воды и тряпкой в руках. Молча поставила его рядом, покосилась на меня.

— Прости за демонстрацию! — проговорила она, пока я распрямляла спину от швабры.

— За что? — искренне удивилась я.

— Что сегодня напугала тебя…

Я улыбнулась.

— Я должна поблагодарить тебя за это! — ответила честно. — Я ведь не знала. Ты только представь себе, что произошло бы, вздумай я покинуть замок. Не сбежать, а просто даже выйти подышать воздухом свободы!

Радка хмыкнула.

— Обычно, пани Машкевич сразу рассказывает новеньким об этой особенности нашей жизни! — призналась она.

— Мне-то не рассказала! — я окунула тряпку в ведро, прополоснула, выжала и бросила на швабру, поправив так, чтобы было удобнее мыть. Принялась за работу, глядя, как Радка следует моему примеру.

— Она меня прислала, чтобы помочь тебе и, кстати, порадовать, что после того, как закончишь эту работу, можешь пойти отдохнуть.

В ответ на мой молчаливый вопрос, девушка добавила:

— Князь ушел.

— Ушел? — не уехал, а именно, ушел.

— Он — маг, — пояснила Радка. — Уходит, как я понимаю, через портал и также возвращается, когда ему вздумается. Одним словом, хозяин.

«Он и маг, и демон в одном обличье!» — мелькнула мысль, но вслух я ничего не сказала, продолжая работать.

Зал мы вымыли сообща и, закончив работу, отправились мыться, а уж после на обед.

За столом все молчали. Я посматривала на своих соседок, отметив, что они выглядят немного подавлено. Вот, напротив, сидит Юстина. На меня поглядывает внимательно, будто что-то хочет разглядеть и, кажется, тоже мало понимает в происходящем. Что меня удивило, так это вино на столе. На моей памяти, мы пили в первый раз, хотя никто еще не притронулся к своей чашке. А потом я все поняла, когда пани Машкевич встала из-за стола и посмотрев на нас, взяла в руки чашку.

— Орселя не пережила это день. Ее больше нет с нами!

Все поднялись. Кто-то был удивлен новостью, кто-то лишь печально вздохнул, принимая неизбежное, а пан Казимир, возглавлявший по старшинству, стол, сказал:

— Помяните память замечательного человека! — и тоже поднял чашку.

Пли молча. Вино, сладкое с кислинкой, показалось мне невкусным. Отчего-то стало страшно, ведь еще вчера эта девушка жила, дышала, а теперь? Где она? Как умерла и умерла ли? Может быть, она превратилась в такое же существо, как и то, которое укусило ее и после произошедшего «умерла» в глазах домовихи?

«Но ведь покинуть замок она не могла! — подсказала память. — Но держать здесь подобную нечисть крайне опасно!».

Выпив, все расселись по местам. Поели на удивление быстро, снесли грязную посуду мойщице и разошлись. Я же поспешила за Радкой, чтобы разузнать о судьбе бедной девушки. Что-то подсказывало мне, что она может знать об этом и я почти не ошиблась.

— Она умерла? — спросила я, догнав подругу.

Радка посмотрела на меня, криво усмехнулась.

— Я-то почем знаю? — проговорила, приподняв брови.

— Мне кажется, ты многое знаешь! — заметила я.

— Нет. Просто о многом догадываюсь и очень внимательна! — ответила она.

Мы прошли в узкий коридор, свернули на право и остановились перед широкой дверью, что вела в крыло прислуги. Радка отворила ее и шагнула первой, я за ней следом.

— Все, кого кусает оплетай, становятся сами таким же вампиром, — сказала она.

— Разве Орлеся не знала, что стоит запирать двери на ночь? — спросила я.

Радка придержала шаг, и мы остановились возле моей двери.

— Знала. Я ведь и тебя не зря предупреждала! Только вот выманила ее тварь. Видимо, не спалось Орселе, вот и услышала зов. Вампиры так умеют! А те, кто слаб духом, поддаются. Вот и она вышла…

Я передернула плечами.

— Отчего же князь не защищает нас? — поинтересовалась, на что девушка только рассмеялась.

— Ты раньше ничем не интересовалась, — проговорила она, — а теперь одни вопросы, на которые, я, увы, не знаю ответов. Спроси в пана Казимира или у нашей старшей, у пани Машкевич. Вот они знают, только ответят ли?

— Сомневаюсь!

— Вот и я сомневаюсь! — она подняла руку и взяла мою, чуть сжала. — Не думай о том, чего уже не вернуть. Ложись и отдыхай. «Черное Крыло» не самое худшее место поверь мне. А я уж повидала в своей жизни! — и она, отпустив меня, шагнула дальше, направляясь к своей комнате. Я дернулась было следом, но остановилась, не решившись. Радка права. Мне стоит просто отдохнуть и не думать о том, что меня, по сути, не касается, только непривычное желание все узнать камнем сдавило грудь.

* * *

Высокое здание, в котором разместилась Глава Круга, вмешало в себя не только старшую из сестер, но и тех, кто прислуживал ей, помогал вести хозяйство, пока сама Глава управляла ковеном.

Канули в былое времена, когда правила сестрами старая Агнешка, о которой говаривали, будто веков ей было не сосчитать по пальцам на обеих руках. Сильная была ведьма. С ней считались. Ее опасался даже сам глава братства ведьмаков. Сменившая Агнешку, погибшую от руки древнего, как сам мир, врага ведьм, ведьмака, Дорота Бурчек[4], слабая и безвольная ведьма, вскоре была отстранена от своих обязанностей и на смену ей пришла Мария Вишневская: властная и сильная женщина, если ее можно было назвать женщиной. В глазах своих подчиненных — ведьма до мозга костей. Высокая, с белыми волосами, которые всегда собирала в царственную корону, с пронзительным взглядом светло-голубых глаз и властными манерами, выдавшими благородное происхождение, она оказалась той, кто сумел взять в руки бразды правления и навел порядок среди сестер, разрозненных после недолгого правления пани Бурчек.

Мария была не так стара, как Агнешка, но ее возраст давно перешагнул рубеж века, а единственная дочь, поздний ребенок, едва насчитывала восемнадцать годков. Глава Круга помнила ее отца, с которым судьба свела ее на слишком короткое время, но увлечение привело к последствиям, которые росли рядом с Марией и назывались ее дочерью и преемницей.

Сегодня Елень была огорчена. Вернувшись из замка, куда она отправилась накануне вместе со своей свитой или прихлебателями, как называла сопровождение дочери ведьма, Елень не сразу поднялась к матери, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Нет. Сначала она отправилась в свои покои и появилась на глаза Марии только когда пришло время ужина.

За столом собрались только старшие сестры. Мария — во главе. Елень по правую руку от нее, по левую — помощница и незаменимый советчик Главы, Клаудиа — вторая по старшинству среди присутствующих. Ели молча, только приборы стучали по фарфоровой посуде, а Мария то и дело поглядывала на свою дочь, отмечая бледность ее лица и задумчивый взгляд, в самой глубине которой таился опасный гнев.

«Видимо, чары моей дочери не действуют на князя!» — подумала Глава и совсем не удивилась собственным мыслям. И только после окончания ужина, когда, раскланявшись, сестры разошлись по своим комнатам, предоставив младшим убирать со стола, Мария не выдержала и обратилась к дочери:

— Елень! — прозвучало тихо, но повелительно.

Девушка посмотрела на мать, чуть поклонилась, а Мария покосилась на Клаудиу, ожидавшую ее у дверей.

— Что у тебя? — спросила она негромко.

— Пришел запрос, — ответила ведьма, — вас просят помочь с избранием старшей сестры в ковене Калиша, а также пришли рекомендательные письма от тех, кто желает вступить в наш Круг.

Мария кивнула.

— Хорошо! Я рассмотрю все позже. Сейчас оставь нас! — и повернулась к дочери, уверенная в том, что Клаудиа поспешит выполнить ее поручение, но даже доверяя своей помощнице, Глава потрудилась поставить полог, чтобы разговор с дочерью не был услышан.

— Что-то я погляжу, ты вернулась совсем не веселая от Вацлава! — заметила Мария, когда вокруг наступила тишина.

Девушка подняла голову и посмотрела на мать. В этот миг обе женщины были похожи, с едва уловимым различием, которое могла заметить только Глава, а так можно было подумать, что это стоят две сестры, только одна немного старше другой, хотя разница не так очевидна. Марию выдавали ее глаза: слишком много житейского опыта и мудрости таилось в них.

— Есть от чего грустить! — Елень сдерживала злость. При матери она редко проявляла характер, зная, что той совсем не по нраву несдержанность дочери. А Елень пыталась соответствовать, но получалось не всегда.

— Что произошло? — спросила Глава спокойно.

— Ничего, — ответила было дочь, но сообразив, что подобный ответ вряд ли устроит мать, добавила: — Ты же знаешь мое отношение к Вацлаву! Так вот, за ужином в его замке, он обмолвился о какой-то девушке, я и решила проверить, не живет ли такая среди прислуги. Отправила Марику проверить, а эта дура возьми и все испорти…

— Что она сделала? — уточнила Мария.

— Да, укусила кого-то из прислуги, — отмахнулась Елень. — Только Вайлав узнал и был вне себя от злости. Выставил меня из замка…

— Выставил? — спросила ведьма.

— Я бы и сама там не осталась, — ответила дочь. — Он слишком многое себе позволяет, этот князь! — ее глаза полыхнули огнем.

— Сердце мужчины завоевать не просто! — усмехнулась Мария.

— Сердце? — удивилась Елень и вскинула подбородок, опасно сверкая глазами. — Откуда у него сердце, ведь он — демон! Разве такие умеют любить? Холодный, как лед, всегда неизменно вежливый и вместе с тем отстраненный…

— Просто, не любит! — сказала Глава.

— Полюбит! — уверенно парировала дочь.

— Если ты будешь навязываться — это не поможет! — Глава Круга взмахнула руками, рассеивая чары. — Хорошо, что твоя беда так ничтожна. А я уже было подумала, что случилось нечто из ряда вон, — сказала и спохватилась: — А что с Марикой?

— Жива, — призналась Елень. — Правда, князь отнял ее амулет…

Брови Марии взлетели вверх.

— И где она теперь? — поинтересовалась женщина. — Куда ты отправила ее?

— Стоило на солнце выгнать, но я смилостивилась! — призналась Елень с неестественной улыбкой. — За то, что ослушалась…

— А что за имя упомянул князь? — как бы между прочим спросила Глава. Будущее Марики ее интересовало меньше всего. Она из свиты дочери, принадлежит ей, пусть как захочет, так и наказывает. Елень стоит учиться проявлять твердость духа, ведь когда-нибудь, как мечтала Мария, дочь займет ее место и для этого Глава сделает все, что в ее силах. Она и сейчас искала возможность, как увеличить способности дочери и, кажется, нашла один способ, но стоило еще убедится в его действенности, а там уже, Мария не пожалеет сил и энергии, чтобы сделать так, как должно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌- Кажется, — задумалась Елень, — Валеска.

— Просто Валеска? — усмехнулась мать и добавила: — Иди отдыхать. Не думаю, что какая-то служанка сможет перейти дорогу тебе, моя красавица, а князь рано или поздно поймет, что лучше тебя нет и не может быть! — то, что она подумала после, когда губы Елень тронула легкая улыбка, согрело ее сердце.

Мужчина, вошедший в дом, был высок и строен. Темные волосы, пронзительный взгляд, разворот широких плеч и уверенная походка. Староста даже поклонился, поймав после себя на мысли, что ощущает силу и властность, исходящие от этого человека, а домочадцы разве что не попрятались по углам: затихли на лавках, во все глаза глядя на чужака и едва дыша.

Он же встал перед старостой, осмотрелся бегло, ни на чем и ни на ком не задерживая взгляд, а после произнес:

— Ты просил о помощи?

Голос приятный. Низкий с хриплыми нотками, под стать самому обладателю.

Староста чуть наклонил голову и потянулся было к волосам, чтобы снять шапку, но вовремя вспомнил, что снял ее уже давно, когда вернулся в дом, а потому лишь уронил руку.

— Я! — проговорил староста.

— Зовут-то как?

— Ероним, господин!

Мужчина посмотрел на старосту, оценил толстый животик и плешь на голове, кафтан поношенный и штаны из простой ткани: не богат. Да и сам дом мужчичка был просто обставлен, а на лавке трое детей, самому младшему лет десять, прячутся за спиной матери, а в глазах страх смешался с любопытством.

Гость прошел к столу, сел на лавку, вытянув вперед длинные ноги в черных сапогах. Староста проследил за ним взглядом, затем покосился на жену.

— Илка! — скомандовал, обращаясь к ней. — Принеси гостю чай…

Она быстро встала, потянула за собой детей, будто чего опасаясь, и скрылась из виду в смежной комнате. Вернулась одна с высокой деревянной кружкой, в которой плескался чай и с тарелкой, полной оладий. Поставила все на стол и шмыгнула прочь из комнаты, оставив мужа и опасного незнакомца разговаривать наедине.

— А теперь, рассказывай! — велел гость, сам взял кружку и сделал глоток. Ероним сел напротив, положив руки на колени и с опаской, за которой скрывался интерес, посмотрел на мужчину.

— Ну? — настоял тот и тогда староста начал свой рассказ. Гость молча слушал, не перебивал. Чай пил, а вот к оладьям не притронулся.

— Смерть пришла в нашу деревню, — заговорил Ероним. — Сперва она настигла кузнеца Милоша, затем померли еще несколько мужчин. Деды говорят, что нечисть завелась в лесу, а может, с кладбища выходит, только вот едва ли не каждую неделю хороним кого-то из наших. Мы уже и колы мертвецам в грудь осиновые стали вбивать, прежде чем земле предать, из опасения, чтобы не вставали, да и могилы старые ведун заговорил, да только ничего не помогло.

Гость поставил кружку на стол.

— Два дня назад еще одного нашли, прямо возле дома, — продолжил староста. — Стоял, привалившись к стене хлева, глаза прикрыв, а тронули — оказалось холодный как лед, помер бедолага.

— А что ваш ведун? — спросил мужчина. — Что сказал?

— Да ничего не сказал, кроме как: не мое это, не осилю, не знаю, что за напасть!

— Что было с телами? — уточнил гость. — Ранки на шее, следы на коже?

Ероним закивал.

— Проверяли, господин, но ничего такого не нашли. Кажись, не упырь это, но… Одна особенность только у мертвых была, а я запамятовал сказать!

— Какая? — с интересом спросил незнакомец.

— Волосы у всех были седые, как лунь. Такие разве что у древних стариков бывают.

Гость чуть улыбнулся.

— Страх! — проговорил тихо.

Староста закивал.

— Вот и позвали вас, господин, — Ероним зачем-то огляделся, будто опасаясь, что кто-то сможет подслушать его слова, — боюсь, что скоро в деревне не останется ни одного крепкого мужика, окромя стариков да мальцов сопливых!

— А женщины как? Все живы? Ни одна не умерла? — уточнил гость.

— Бабы? — чуть удивился староста. — Нееет, — протянул, — что им сделается. Эта нечисть только мужиков прибирает. Не иначе дух какой растревоженный.

— И как давно умирать начали в деревне люди?

— Да вот с две луны как, — ответил Ероним, — считай раз в седмицу кого-то хороним.

— А почему раньше меня не вызвали? — поинтересовался господин.

Староста вздохнул.

— Да вот, на ведуна надеялись, а он знай себе — убег, когда понял, что не справится.

Гость тяжело встал из-за стола, задумчиво посмотрел на собеседника.

— Напрасно меня сразу не позвали! — произнес. — Многие жизни могли спасти!

— Так вы, господин, знаете, что за нечисть у нас лютует? — староста тоже встал и чуть придвинулся к гостю.

— Догадываюсь, но проверить надо! — последовал ответ, после чего мужчина шагнул к двери, намереваясь выйти. Еронима за собой позвал.

— Покажешь, где последнее тело нашли! — велел.

Старосте очень не хотелось покидать стены дома. Какая ни есть, но защита. Только отказать гостю не мог, а потому вышел с ним в сени, натянул безрукавку и шапку, жене, выглянувшей следом, бросил коротко, что скоро вернется, а сам поспешил за чужаком, едва поспевая.

— Господин ведьмак! — на ступенях крыльца, обратился к мужчине Ероним.

Гость оглянулся, ступив на землю.

— Мы люди не богатые, но заплатим всем селом сколько сможем! — добавил староста.

— Об оплате после поговорим! — отрезал незнакомец.

— А как звать-то вас прикажете? — спросил тихо Ероним.

Мужчина обернулся. Глаза полыхнули синим потусторонним светом, и их обладатель коротко произнес:

— Вацлав. Может назвать меня Вацлав.