Глава тридцать девятая. Рокси

– В следующий раз, малышка, место будет приличнее, а еда вкуснее. Обещаю. Пока придется довольствоваться бутербродами и половиной огурца на двоих.

Вы можете себе представить уровень шума, когда стадо слонов внезапно захочет потрубить в одну секунду? Большое такое стадо. Особей двадцать.

Так вот я была громче.

Романтичная завязка: мы смотрим друг в другу в глаза, Матвей нависает сверху и впутывает пальцы в мои волосы, горячее дыхание на губах… Именно в этот момент мой желудок решил оповестить всю округу об отсутствии обеда с ужином.

Было настолько неловко, что первую минуту я просто пялилась на Матвея, пытаясь сделать вид, что ничего не было.

Показалось.

Трубы шумят.

Мотоцикл проехал под окнами.

Громкий смешок помешал моим планам. Второй заставил сощуриться, а третий, который перерос в неприкрытый смех, сделал мои щёки настолько алыми, что на миг мне показалось – все пять или шесть литров крови моего организма оказались сосредоточены в них. Максимально неловкая ситуация.

А теперь я болтаю ногами, после того как Матвей помог мне устроить задницу на кухонном островке, и наблюдаю за тем, как он старательно распределяет соус по кусочкам белого хлеба. С бутербродами он, конечно, погорячился. Это целые произведения искусства.

Какой человек называет сочетание тончайшей ветчины, свежих листиков салата, багета с корочкой специй и твёрдого сыра обычными бутербродами? Всё же на тарелках оказывается не криво нарезанная докторская колбаса на бородинском.

– Ты смотришь так, будто была бы рада заменить всё съестное мной. Имей в виду, мясо будет жёстким.

Поймана с поличным.

Я, правда, немного подвисла глазами на перекатывающихся от любого движения мышцах мужчины, который не потрудился натянуть на себя какую-нибудь футболку.

– Одну, как минимум, твёрдую часть я знаю, – намекаю на выпуклость в районе паха. Мне, честно говоря, очень лестно, что Матвей никак не может взять себя в руки для решения столь деликатного вопроса.

Хотя, готова спорить, он предпочел бы оказаться этим местом в моих руках.

– Леди, как можно? Мои глаза выше, между прочим. Ужасно неподобающее поведение, юная леди, ужасно. Придётся наказать Вас самым жесточайшим способом, – всё это в мои приоткрытые губы одновременно с лёгкими касаниями подушечек пальцев к покрытой мурашками коже бедра.

Выше.

Ещё выше, пробираясь прикосновениями под собственную рубашку на моем теле к тазовой косточке, которую обводит большим пальцем, остальные собственнически умостив на краешке ягодицы.

Языком по чувствительному месту за ушком, губами оставляет влажный след, спускаясь к ключице, жаля ту резким чувственным царапаньем зубов, от которого у меня глаза тут же закрываются, а голова сама по себе откидывается чуть назад, чтобы ещё больше ласки до дрожи даже в кончиках пальцев на ногах.

– Ах, одни только обещания. Куда только делись настоящие мужчины, у которых действия не рознятся со словами? – коготками по животу, до края домашних спортивных штанов, нагло подогревая температуру в теле самого потрясающего мужчины в мире до возможного максимума. И ещё немного сверху, когда пальцами пока через ткань обхватываю его твёрдость, несколько раз очень медленно скользнув по горячей длине.

– Иди-ка сюда, Вредина. Даже не пытайся сопротивляться, – рычит мне в губы и резко стягивает со стола, мигом разворачивая спиной, чтобы в следующую секунду я, стоя на носочках, грудью оказалась прижата к мраморной поверхности.

Шлепок.

Ладонь так быстро и внезапно ложится на ягодицу, что я не успеваю сообразить и расслышать звук замаха.

Вскрикиваю – не от боли, я просто не была готова – на что Матвей лишь усмехается и ловит мою руку, которой я тянусь к пылающему местечку.

– Плохие девочки сегодня всё-таки будут наказаны.

Пальцы вокруг моих скрещенных за спиной запястий, рубашка скатывается где-то чуть выше поясницы, обнажая ягодицы, на которые без подготовки ложатся несколько шлепков.

Где-то на третьем я пищу, а после пятого ощущаю танцующие пламенные языки на коже.

Сладко.

Жарко.

Невыносимо прекрасно, когда Матвей вжимается пахом в многострадальные ягодицы и его тяжёлое дыхание трогает мои разметавшиеся волосы.

Так чертовски головокружительно ощущать силу этого мужчину, сдаться в его руки и тонуть в этом чёрном омуте похоти, стоит его пальцам скользнуть по внутренней стороне бедра к влажным от желания складкам.

И он целует меня. Толкается внутрь моего тела языком и пальцами, разрушая последние крохи самоконтроля, за который я отчаянно цеплялась, не желая так быстро падать в эту глубокую пропасть свободного полёта, где я согласна на всё, лишь бы он продолжал.

Что он сейчас ни попросил бы – я просто на физическом уровне не смогу сказать ему «нет».

С моих губ слетают стоны, которые он втягивает в себя между поцелуями, я не могу себя контролировать – сама насаживаюсь на его пальцы, сжимаюсь сильнее вокруг них. Мне почти удаётся зацепиться за следующий уровень удовольствия, когда твой мир взрывается миллионами огней…

Почти.

Всё прекращается.

Хнычу и по инерции толкаюсь назад, врезаясь в его твёрдый член ягодицами с красными отпечатками ладони.

Хочу вернуть всё обратно, извиваюсь и стараюсь освободить руки, которые Матвей продолжает удерживать, чтобы собственными усилиями дойти до финала, но мужчина легко предугадывает любую мою попытку.

Предугадывает и пресекает.

– Тш-ш. Даже не думай, малышка. Только когда я разрешу, – опять этот шёпот возле шеи, от которого у меня ноги подкашиваются. – Наказание не всегда бывает приятным, – зубами тянет мочку, медленно разжимает пальцы и одёргивает его-мою рубашку так, чтобы она прикрывала ягодицы.

Засранец бессердечный.

Я ведь почти готова была кончить. До сих пор волны ударяют в низ живота. Лишь несколько движений по чувствительному влажному месту…

– Нет.

Укус в шею отвлекает. По крайней мере, я теперь могу сосредоточиться на чем-то помимо почти болезненной пульсации между моих бёдер.

– Вернёмся к тому, на чём остановились. Мне надо накормить свою даму, – он смеётся, Матвею весело.

Мой взгляд точно обещает ему самую многострадальную месть, которую только можно придумать.

На целом огурце получилось бы эффектнее, но придётся обойтись имеющимся арсеналом.

Я утаскиваю с тарелки хрустящую зеленую дольку, обхватываю ту губами, слегка посасываю, пытаясь не захихикать от абсурдности моих же действий, а потом резко с как можно более воинственным видом переламываю кусок огурца на две части, тут же тщательно клацая зубами, закинув туда же вторую часть.

– Амазонка проснулась? – всё же убирает тарелки в сторону и сокращает расстояние между нами.

Не сразу, но мне удаётся проглотить всё, что у меня во рту, пока я наблюдаю за мужчиной.

– Такая милая, когда пытаешься угрожать, – оттягивает мою нижнюю губу большим пальцем, второй рукой невесомо проводя вдоль позвоночника. Сжимает ягодицу, сильнее вдавливает ладонь во всё ещё пылающую кожу, вырвав из меня шумный выдох. – Мы оба знаем, что я сильнее и легко сломлю любое твоё трепыхание, – я прекрасно понимаю, что это не угрозы.

Игра, которая нравится нам обоим.

Мне до мурашек нравится быть хрупкой на его фоне. До учащенного дыхания и нового спазма между ног.

– На колени, девочка, – что-то меняется в его глазах в этот момент.

Тьма.

Непроглядная заволакивающая тьма.

А мне остается послушно скользнуть на пол и прижаться щекой к его ладони.

Почему?

Потому что я тоже невыносимо сильно хочу этого.

Хочу его в свой рот до зажмуренных глаз. Хочу жёсткую – на грани – хватку пальцев в моих волосах. Хочу услышать, как он рычит, когда я стану сильнее сжимать губы вокруг ствола, помогая себе пальцами по твёрдой возбуждённой длине.

Хочу эти сладкие финальные секунды контроля с моей стороны, когда даже такой хищник становится уязвимым в руках своей «жертвы».

Медленно обвожу губы языком, не проигрывая битву взглядов, подхватываю резинку пояса и сжимаю пульсирующий член в своей руке, оборачивая ладонь вокруг.

Оттягиваю момент, когда всё станет грубо, развязно и пошло – дразню Матвея лёгкими осторожными касаниями, мажу губами по длине, чувствуя влажность от прикосновений языка под пальцами.

Он позволяет мне. Позволяет наиграться, прежде чем настойчивее наматывает волосы на кулак, вынуждая откинуть голову, и скользит головкой между моих губ, остановившись, только когда член ударит в горло.

На первый раз.

Во второй он толкается чуть глубже, выскользнув, чтобы тут же ударить внутрь сильнее.

На третьем толчке я не могу удержать глаза открытыми.

Жмурюсь, но подаюсь вперед, впившись ногтями в его бедро, потому что на этот раз глубина проникновения заставляет меня немного нахмуриться.

– Не спеши, малыш, – Матвей не понимает. Он не понимает, что я хочу отдать ему всю себя.

Настойчивее сжимаю губы и пальцы на его стволе, вбираю глубже, замирая, дав себе возможность привыкнуть к этому ощущению, от которого у меня позвоночник словно вибрирует, посылая в каждую клеточку импульсы какого-то извращённого удовольствия, когда мужчина почти не касается тебя, а между ног всё равно бессовестно мокро.

Ещё глубже.

Сантиметр за сантиметром позволяю ему скользить глубже в мой горячий рот, возвращаю взгляд в его глаза и мысленно присваиваю себе победу, потому что в этот момент пальцы Матвея впиваются в край стола.

В моей голове шум, который вытесняет всё остальное.

Я могу сосредоточиться лишь на мужских пальцах на моём затылке, которые всё сильнее натягивают волосы, и на шумных полу-рыках, стоит мне губами скользнуть чуточку резче по подрагивающему от приближающегося удовольствия стволу.

Быстрее губами по его твёрдости, сильнее сжимая ладонь у основания, прикрыв глаза, чтобы выдержать заданный мной же напор, от которого Матвей абсолютно точно способен потерять голову через три секунды, две, одну…

Терпкая горячая жидкость ударяет в горло, стекая по нему вяжущими струями. Проглатываю всё и отстраняюсь, продлеваю рукой его финал, позволяя сперме попасть на губы, с которых пальцем не даю ей упасть ниже. Языком по собственной подушечке, слизывая капли под хищный взгляд сверху.

Матвей пристально наблюдает, стараясь не упустить ни единой секунды.

Собирает пальцами несколько всё же скользнувших по лицу к подбородку капель и вталкивает указательный и средний в мой рот, поглаживая осторожно язык, которым я оставляю влажные следы на его коже.

Мы голодны друг до друга.

И это точно не тот голод, который можно унять той самой нежнейшей ветчиной. Пусть даже она окажется самой дорогой на свете.