Глава 12 · Николас

– Ники, – Эмили светло улыбалась, раскачиваясь на качелях, – обещайте мне, что вернетесь хотя бы в чине капитана! Вы уезжаете на целых пять лет. Говорят, за это время в колониях легко дослужиться даже до полковника – если, конечно, проявлять достаточно храбрости.

– Боюсь, сейчас в колониях не так беспокойно, как прежде, Эмили, а звания все больше достаются в обмен на деньги, нежели на доблесть. – Николас подтолкнул качели, любуясь, как ветер развевает ленты на шляпке девушки, как легкий румянец украшает ее лицо, как улыбка скользит на ее нежных губах.

– Что ж, в таком случае вам придется позаботиться о деньгах. Ведь, когда вы вернетесь, нам нужно будет на что-то жить.

Эмили, при всем своем ангельском очаровании, мыслила на редкость разумно и прагматично, и это было одной из тех ее особенностей, которые так завораживали Уолтера Николаса де Редверса. Впрочем, решительно все в ней казалось Уолтеру волшебным и невероятным. Даже манера называть его по второму имени – девушка считала, что «Уолтер» звучит слишком жестко и грубо.

Они были знакомы давно, с самого детства, но лишь несколько лет назад юношеская привязанность сменилась куда более глубоким чувством. Родители не возражали. Как младшему сыну, Уолтеру прочили военную карьеру. А Эмили была одной из многочисленных дочерей мистера Салливана, обладающего весьма скромным состоянием. О лучшей партии, чем Уолтер, девушке не стоило и мечтать.

Но теперь им предстояло непростое испытание разлукой. Сердце де Редверса разрывалось на части при мысли, что он не увидит Эмили целых пять лет.

– Вы будете мне писать? – спросил он, еще раз подтолкнув качели.

– Конечно, как вы могли сомневаться? Я буду писать вам каждый день! И вы даже начнете ворчать, что у вас не хватает времени читать мои длинные сочинения.

Эмили больше не было.

Каждый раз, выныривая из обманчиво сладких объятий бреда, он видел над собой черный земляной потолок, еле подсвеченный тусклой самодельной масляной лампой. Иногда боль становилась почти невыносимой, но он лишь сильнее сжимал зубы и терпел – до тех пор, пока вновь не устремлялся в спасительный омут забытья и воспоминаний.

Громкие крики заставили де Редверса выглянуть из окна и посмотреть во двор. Бородатый сипай бил прикладом ружья тощего полуголого мальчишку. Тот верещал что-то на своем языке, наверное просил пощадить. Сослуживцы говорили, такие истории случаются часто. Особенно в последнее время, когда княжество Майсур постиг страшный неурожай.

Люди голодали, а чиновники Альбии требовали поставок зерна в прежних количествах. Вряд ли это было справедливо или гуманно, но от мнения офицеров или солдат ничего не зависело. От них требовалось только следить за порядком, обучать сипаев, местных наемников, военному ремеслу, а также пресекать возможные бунты. Вот и вся задача.

Видеть истощенных людей было тем еще испытанием. Не такой представлялась Уолтеру служба в колониях. Отправляясь сюда, де Редверс не испытывал больших иллюзий насчет подвигов и воинской славы, но реальность оказалась намного чудовищней, чем мог ее принять молодой человек двадцати двух лет от роду.

Первые недели в Майсуре показались подлинным адом. И дело было не в жаре и не в москитах. Настоящим испытанием было, покидая гарнизон, смотреть на людей, больше похожих на скелеты. Мужчины, женщины, дети – с одинаковой ненавистью обреченные майсурцы глядели вслед вооруженным всадникам, а те в любой момент ожидали нападения. Ненависть темным облаком висела над гарнизоном, заставляя офицеров, солдат и даже слуг превращаться в диких зверей.

Сипай в очередной раз ударил мальчишку, и тот упал. Озверевший наемник нацелил на несчастного ружье, и де Редверс не выдержал. Распахнув окно, он крикнул:

– Не сметь!

А после, убедившись, что сипай остановился, со всех ног бросился вниз. Избитый мальчишка лежал в пыли, и было не очень понятно, жив он или уже воссоединился с предками в лучшем мире.

– Это мой слуга! – рявкнул де Редверс, с ненавистью глядя на заросшего густой черной бородой майсурца. – За что ты его бьешь?

– Ваш слуга, лейтенант, крал хлеб из кухни! – на ломаном английском заявил наемник. – Полковник велел расстреливать воров.

– Этот мальчик – не вор, вероятно, он просто неверно понял мое поручение. Я нанял его сегодня утром, – не моргнув глазом соврал де Редверс. – Оставь его.

– И как зовут вашего слугу, лейтенант? – Белые зубы сверкнули на темном загорелом лице майсурца, взгляд которого выражал презрение к молодому офицеру: едва приехав, этот юнец спешит наводить свои порядки.

– Его зовут Радж! – Лейтенант назвал первое имя, какое пришло ему в голову. Такую кличку дал своему псу один знакомый полковник, друг семьи, служивший некогда в этих краях.

Сипай осклабился, потом засмеялся. Визгливо, как гиена.

– Вы любите шутить, лейтенант, если называете Раджем грязную собаку. – Еще раз пнув мальчишку по ребрам, он пошел восвояси с таким видом, будто только что говорил не с офицером, а с обычным подростком.

Де Редверс до боли стиснул челюсти. Ему хотелось отчитать наглеца, научить его уважать офицеров, но…

Вздохнув, он перевернул мальчишку на спину. Все лицо бедняги было покрыто синяками, однако он еще дышал.

Радж говорил, что нужно попросить о помощи девушку из «Дома на скале». Говорил, что она добра и непременно поможет. Глупый Радж еще не знал, что женская доброта – вещь до крайности ненадежная. Как и женская верность. Да, та девушка и впрямь помогла, отправив письмо старику Маршу. Только какой из этого толк? Слуга передаст послание брату, тот, возможно, поможет деньгами… но помощь придет слишком поздно.

Рана, которая сначала казалась не слишком серьезной, постепенно убивала. Сжигала изнутри, довершая то, что сделало письмо Эмили. И с каждым днем сил становилось все меньше. Как и проблесков разума в пучине горячечного бреда.

Нет, он ни о чем не жалел. И ничего уже не хотел, разве только поскорее избавиться от мучений. Перестать дрожать от озноба в этой промозглой сырости. Закрыть глаза и уснуть, чтобы больше не просыпаться и не видеть этот черный неровный потолок.

Радж говорил, подземелье убьет его. Радж просил довериться девушке из «Дома на скале», ведь хуже не будет. И тогда де Редверс впервые повысил голос на своего слугу. Впервые накричал на него и даже хотел ударить, только сил на это уже не хватило.

Хуже вполне может быть. Он не хотел попасть в тюрьму. Не хотел умереть в темной камере или на виселице, если каким-то чудом доживет до нее. И уж тем более не хотел зависеть от женщины. Ему нечем отплатить ей. А ей незачем помогать ему.

Он принял свою судьбу. И принял расплату. Граф Уилтшир мертв. А прочее неважно.

Генерал Каннингем кричал, даже не пытаясь сдерживать свой гнев:

– Де Редверс! Молите бога, чтобы я не довел ваше дело до трибунала! Вы офицер! Вы должны подавать пример этим темнокожим обезьянам! А вы…

– Сэр, я подавал пример! – Уолтер бесстрашно встретил разъяренный взгляд генерала.

– Какой? Какой пример? У тебя, щенок, был список, сколько зерна, где и в каком количестве нужно забрать. Но ты вернулся с пустыми руками!

– Я подавал пример милосердия. Эти люди умирали от голода! Им зерно было нужнее, чем нам.

– Пример милосердия? – оглушительно захохотал Каннингем. – Милосердие оставь проповедникам. Дикари умирали от своей лени! Почему Альбия должна страдать только потому, что какие-то обезьяны не умеют толком работать?

– При всем уважении, сэр, вы знаете, что дело не в их работе! Разве интересы Альбии не пострадают, если умрут эти люди? Кто будет выращивать зерно? Кто будет его собирать?

– Ты солдат, а не викарий! И ты не сопливый маменькин сынок. Ты третий год служишь в этих местах! И все три года выслушиваешь одни и те же жалобы на голод! – Генерал брызгал слюной, а лицо у него покраснело до такой степени, будто он пил, не просыхая, целую неделю. – Ты до сих пор не понял, что обезьянам всегда мало? Запомни раз и навсегда: не твое дело – рассуждать о причинах их голода! Подумать только! Тебе было велено всего лишь сопровождать сборщиков, и ты не смог справиться даже с этим! Я хотел подписать бумагу о твоем повышении, но знаешь, что я сейчас сделаю? – Каннингем подошел к столу, взял с него какой-то лист и разорвал его на мелкие клочки. – Не видать тебе повышения! А еще ты отправишься в яму, под арест. Пока не поумнеешь. Хотел помогать дикарям? Так шел бы в священники. А здесь ты будешь подчиняться приказам – или у твоего отца станет на одного сына меньше. Сейчас не то время и не то место, чтобы попустительствовать зарвавшимся слюнтяям! Милосердие… Подумать только!

Нет, он по-прежнему не считал себя виновным. Но доброта обошлась ему слишком дорого. И дело не в яме и не в повышении, а в том, что он имел глупость написать обо всем Эмили. Ему казалось, она поддержит его, станет им гордиться… Ведь он поступил так, как велела ему совесть.

Боже, каким наивным он был! Сейчас и вспомнить стыдно. Он думал, что девушка, которую он знал с детства, которой восхищался, которую любил, с которой был помолвлен, должна понять его мотивы.

Только с тех самых пор письма от нее становились все более короткими и редкими.

А он, глупец, придумывал ей оправдания. Мечтал о том, как вернется и женится на Эмили. Радовался, когда смог утроить капитал, ввязавшись в рискованную авантюру. Он был свято уверен, что полученных средств хватит на достойную жизнь. Он клялся, что найдет себе другое занятие, что купит землю, дом. Ему бы хватило… им бы хватило… Наивный влюбленный глупец!

Мысли об этом казались мучительней, чем боль от раны. Снова и снова перед глазами вставал тот день и письмо. Последнее письмо Эмили.

– Шелтон, есть что-нибудь для меня?

– Радуйся, де Редверс, на сей раз и тебя не обошли. – Дежурный подал ему конверт, подписанный разборчивым, красивым почерком.

Эмили! Наконец-то. Первое письмо почти за полгода. Хорошо, что оно застало его здесь. Билет на пароход в Альбию уже куплен. Приказ об увольнении – подписан. Уолтер не собирался продолжать службу. Ни за что на свете.

Долгие, почти бесконечные пять лет в аду близились к завершению. Он возвращался, полный разочарования в собственной стране и людях, полный разбитых иллюзий, горечи и бессилия, но его вела надежда. Надежда на будущее.

Дома его ждет Эмили. Он хотел верить, что ждет. Это было важнее всего на свете. Только на том и стоял еще весь его мир – до тех пор, пока он не прочитал жестокие строки, написанные любимой рукой.

«Милый Николас! Простите мое длительное молчание, но во многом оно объясняется нежеланием отправлять дурные вести. Впрочем, если задуматься, то к чему подобный драматизм? Мы ведь с вами всегда были добрыми друзьями. Очень надеюсь, ими же и останемся, позабыв о глупой детской восторженности и влюбленности.

Я восхищаюсь вашим великодушием и бескорыстием, но, скажем прямо, эти качества едва ли идут в ногу с благополучием и сколько-нибудь приличным состоянием. И вы должны простить меня, милый Николас, за эти слова, ведь я всего лишь женщина, а женщинам всегда дороже платья и украшения, нежели интересы дикарей, живущих на другом конце света.

И я очень надеюсь, что вы от души порадуетесь за меня, ведь вскоре я займу положение, о котором прежде не смела и мечтать. Разумеется, на правах старого друга вы всецело можете рассчитывать на мою поддержку и расположение, даже если вернетесь всего лишь лейтенантом. Помните, ваши друзья никогда не дадут вам пропасть!

Возвращаю ваше кольцо. Уверена, вы еще найдете девушку, которая сможет в полной мере оценить ваш характер и разделит ваши устремления.

С наилучшими пожеланиями, Эмили Мэй Салливан».

Он думал, что ненавидит ее. Он решил, что больней уже ничего не будет.

Как же он ошибался.

Как жестоко и чудовищно он ошибался…

Эмили приходила к нему в бреду. Она улыбалась, и он забывал о проклятом письме. Он забывал о кольце, что выкатилось из конверта ему под ноги. Он забывал о предательстве и боли. Он снова любил ее. И от этой любви ему становилось легче… До тех пор, пока груз воспоминаний с новой силой не обрушивался на него, стоило лишь сознанию вернуться. И тогда, открыв глаза, он снова видел земляной потолок подземелья, черные тени, танцующие на стенах от блеклого света апельсиновой лампы Раджа… Эти тени напоминали ему, что Эмили больше нет. И его самого больше нет.

Он думал, что знает, каким будет его приезд домой.

Он так думал…

Но все оказалось совсем иначе. Эдвард, старший брат, вышел встретить его и сообщил, что отца похоронили на прошлой неделе. Тот сильно болел – об этом Уолтер знал, но известие о его смерти все равно стало неожиданностью. Две недели в пути, и мир опять перевернулся.

Про Эмили он спрашивать не решился. Брат сам отвел его на кладбище. Сначала показал место последнего упокоения отца. Потом молча подошел к небольшой свежей могиле в северной части кладбища. Скромный памятник. Надпись: «Эмили Мэй Салливан. Покойся с миром».[5]

Уолтер смотрел, читал надпись и не понимал. Не в силах был понять. Он был готов к тому, что Эмили помолвлена с другим. Он был готов даже узнать, что она вышла замуж. Но умерла?

– Что случилось? – Голос звучал хрипло, звуки раздирали горло, словно острая проволока.

– То, что случается с девушками в погоне за титулом и богатством. – Эдвард даже не пытался смягчать свой рассказ. – Все началось полгода назад. Или около того. Я хотел написать тебе, но отец отговорил. Сказал, мол, приедешь, сам разберешься. Эмили любила балы… Ты вскоре должен был вернуться домой. Все считали, что за свадьбой дело не станет. И тут граф Уилтшир, известный повеса, обратил внимание на Эмили. Бог знает, зачем ему вдруг понадобилась одна из многочисленных дочерей мистера Салливана. Ее родители пытались избежать позора, но сыну маркиза Солтсбери не отказывают. Тем более когда сама девушка даже не пытается спрятаться за стенами родительского дома. Она ходила такая гордая… такая высокомерная… Вероятно, уже готовилась стать графиней Уилтшир. Но, как и ожидалось, этот повеса бросил ее, не иначе как получив все, к чему стремился. Обесчещенную. Опозоренную. Родители отказались от нее, но она знала, что ты вот-вот приедешь. И ей хватило наглости явиться в наш дом. Думаю, она рассчитывала на твое великодушие, но тебя не было, а отец выставил ее за порог, запретив даже появляться в наших землях. Он был очень зол. Пожалуй, слишком… и это окончательно подкосило его силы.

– А она… Эмили…

– Бросилась со старой сторожевой башни… Уолт, – брат положил руку на его плечо, – я помню, что она для тебя значила, но та Эмили, которую мы все знали, умерла уже давно. Намного раньше, чем встретила свою смерть на каменных плитах.

Он не раз думал, как поступил бы, останься Эмили в живых, дождись его приезда. Иногда ему казалось, что он мог найти в себе силы и простить. Иногда…

Но какая теперь разница?

Уолтеру осталась только ненависть. Брат пытался его образумить, но тщетно. В тот же день де Редверс приехал в Ландерин с тем, чтобы вызвать на дуэль графа Уилтшира. Он был готов ответить за убийство мерзавца. Виселица его не пугала. Но граф лишь рассмеялся ему в лицо и предложил обратиться в суд, если «бедному обманутому жениху так сильно жмут рога». И многие слышали его слова. Но граф еще не знал, кто такой Уолтер де Редверс…

– Граф Уилтшир, вы приговорены к смерти за убийство Эмили Мэй Салливан, – произнес де Редверс, выходя из своего укрытия за стволом векового дуба. Пистолет в его правой руке был направлен прямиком в лоб высокородному проходимцу, а света немногочисленных газовых фонарей вполне хватало, чтобы хорошо прицелиться.

– Вы с ума сошли? – Граф нервно озирался, вероятно, в надежде обрести подмогу, но поздней ночью огромный Гемптонский парк был безлюден.

– Вы отказались принимать вызов, как это сделал бы любой джентльмен, знающий, что такое честь. – Уолтер положил второй пистолет на дорожку и отступил на несколько шагов. – А я отказываюсь подавать в суд за оскорбление чести и убийство моей невесты. На вашу беду, граф, я не торговец. И предпочитаю иную плату. Но можете не трястись. Я и не убийца. Берите пистолет. Вы стреляете первым. И молите дьявола, чтобы помог вам не промахнуться…

Оглушительный грохот заставил его очнуться. Вокруг что-то падало, ломалось. Уолтеру даже на мгновение показалось, будто он вновь стоит там, в парке, а приговоренный к смерти граф трясущимися руками наводит на него дуэльный пистолет.

– Николас! Негодник! – услышал он возмущенный незнакомый голос, и этот голос уж точно не мог принадлежать мужчине.

Уолтер прищурился. Слишком яркий свет бил в глаза, привыкшие к темноте. Он видел лишь тени и не в силах был понять, где оказался и кто перед ним – порождение бреда или живые люди. Но потолок над ним стал высоким и белоснежным, и раненый понял, что слуга посмел его ослушаться. Будь Уолтер не так слаб, он схватил бы глупого юнца за ухо и устроил бы выволочку, но сейчас ему с трудом удавалось даже шевелить рукой. Унизительно. Нелепо. Стыдно.

А потом он опять услышал женский голос. Возмущенный и звенящий. Незнакомая девушка, называвшая его по второму имени, говорила странные слова про самоубийство, грехи, репутацию. Он с трудом понимал, чего она хочет, но леди была так грозна в своем негодовании, что проще было покорно глотать бульон, который подносили к его рту, – ведь, судя по всему, именно этого от него и требовали. Что было дальше – Уолтер не запомнил, вновь провалившись в темную пучину забытья.