Глава 22

«Вместе весело шагать, по просторам. По просторам, по простоооооорам!!!

И, конечно, припевать, лучше хором, лучше хором, лучше хорааааааам!»

Ну, что — то подобное играло в моей голове. Пело и переливалось яркими красками. Видимо господин Шаинский вложил в свое произведение, какую нибудь восьмую ноту, зомбирующую неокрепшие умы. В противном случае, почему навязчивая мелодия высверливала мой мозг, объяснить я не могла.

— И что с ней ты сделал? — услышала я, полный любопытства, детский голосок и попыталась открыть глаза. — Она похожа на кикимору.

— Она и есть кикимора, — противно ответил Синоптик, — Анфиса — оружие массового поражения, или еще Анфиса — наказание господне. Тоже ничего так звучит.

— Зато ты прям зайка беленькй, — ну надо же, а девчонка то молодец. Прям зауважала я ее.

— Зайку она тоже ухайдокала, своей неуемной тупостью. Бедный косой наверное до сих пор в себя прийти не может, сидит в норе, пьет заячью водку и рассказаывает заячьим детям о чудовищной годзилле, сломавшей его нору. — противно захохотал Погодский. Понял сволочь, что я уже не сплю, и претворяюсь. Потому и издевается.

Что — то мягкое, вдруг. Прошлось по моему оголенному пузу. От испуга я открыла глаза, и уставилась на освоившегося котенка, который массировал меня мягкими лапками и мурчал как трактор.

— О, наша спящая красавица, изволили почтить нас своим присутствием, — издевательски вякнул Синоптик. Ухватив котика за шкирку двумя пальцами. На его лице появилось брезгливое выражение. Интересно, кто ему так противен, я или все же мелкий усатый — полосатый? — И как, хорошо ли отпочивали, мадам.

— Котят нельзя брать за шкирку, — нравоучительно начала я, не обратив внимания на издевку. — И я бы, на твоем месте застегнула ширинку, негоже такому брутальному бандосу сверкать трусами в горох. Где ты надыбал, кстати, красотищу?

О, да. В глазах самоуверенного нахала мелькнула растерянность. Красота. Обожаю, когда он выбит из седла. У него становится лицо, как у маленького, обиженного ребенка. Сонечка выхватила своего любимца из рук Антона, и прижала к себе, увидев, как лицо ее опекуна наливается злобной красотой.

— Ты, ты, ты….- заорал красавчик, брызгая слюной.

— Ну, я. Дальше то чего? — хихикнула я, и повернулась к девочке, — и часто с ним такое. Заикание тревожный симптом. Ты, как, кстати, котофея то обозвала. Ему бы пошло Зюбзик.

— Жопик, — радостно ответила Соня. Ей явно было интересно, что будет дальше.

— Тоже хорошее имя, — согласилась я. — Ты принеси Тохе водички, а то я боюсь его удар хватит. Только вон дым из ухов не валит.

Сонечка метнулась в кухню, а я нагло уставилась на Погодского, стерев со своего лица дурацкую улыбочку.

— На кого ты работаешь? — без перехода спросила я. Миндальничать с этим балбесом времени не быоло. — Какого хрена ты терся возле квартиры моей бабушки. И что ты ищешь?

Честно говоря, я просто решила взять на понт этого придурка. Блефовала, опять, как учили меня с детства. Только вот дружок мой новый оказался крепким орешком.

— Это была случайность Фиса- не моргнув глазом соврал Антон, сцепив руки в замок. Первый признак вранья, кстати. Есть жесты маячки, которые очень легко прочесть, темболее профессиональному катале.

— Ладно, — легко согласилас я, решив не спускать с этого паразита глаз — Спасибо тебе, что спас. Ну и вообще. И, кстати, это была не тупость там в лесу, а недюжиннае харизма.

— У тебя есть еще гранаты? — приподнял он бровь. Странный. Я тут его благодарю, а он вопросы тупые задает.

— Есть, и мины противотанковые. А еще есть «Калаш», дамский «Глок», и так, по мелочи, — сказала я абсолютную правду. На лице Погодского отразилась борьба и неверие. — Слушай, а давай ты потопчешь еще раз.

— Чего? — икнул этот дурачок. Надо же, как оказывается этого мачо легко из равновесия вывести. — Совсем очумела?

— Да я про душ, так — то. Душ хочу принять, — хмыкнула я, и пошла, покачивая бедрами, как девушка легкого поведения, к двери. Выглядела я при этом весьма идиотски, судя по ощущениям. Но Синоптику было хуже. Я своего добилась — вывела красавчика из себя.

— Ты, ты, ты…,- понеслось мне вслед.

За мной он не пошел. Я прерасно вымылась, намотала на голову полотенце в виде чалмы, и решила испить чайку. А что, после таких то треволнений не грех? Меня привлек голос, несущийся из комнаты, которую Погодский использовал в качестве офиса. Сонечка меня предупредила, что соваться туда, себе дороже. Я на цыпочках подкралась, к чуть приоткрытой двери и превратилась в слух.

— Трипль, она не глупая, она все поняла, — увещевал кого — то Синоптик. — Да черт ее знает. Эта овца мне вытянула душу. Не знаю. сколько еще выдержу. Я ее убью.

Меня словно пришпилило к месту. Я знала только одного человека, которого звали Трипль, и он не мог говорить сейчас с Погодским, потому что умер тринадцать лет назад. Его выкинули из окна.

— Не ори Я понял. Документы у меня.

Я с трудом дошла до своей спальни и обвалилась в кровать.

"Земля не перестанет крутится, и небо не может упасть на землю!» — говорила моя бабуля, когда происходило, что — то из ряда вон выходящее. Гладила меня по голове и пела песню про белых медведей. Глупые мишки, все их труды по «вертению земли и трению об ее ось мохнатой шкурой». Все их многолетние свершения пошли псу под хвост, как это не прискорбно. Моя земля остановилась, и я схожу. Схожу с ума

Я похоронила отца. Оплакала и…. Возненавидела. Человека, которого считала идеалом, я возненавидела. Нам не позволили его увидеть перед похоронами. Я стояла возле заколоченной домовины, и не могла проронить и слезинки. Мне все казалось, что он опять обвел всех вокруг пальца, и скоро даст мне весточку. Заберет к себе и, как обещал, научит меня жить так, как я того заслуживаю. Баушка молча вздыхала, прижав меня к себе. Она не плакала, провожая в последнее путешествие своего сына. Просто давно уже с ним простилась.

«Небо в азмазах» — любимое отцово выражение. Но с каждым месяцем моя надежда таяла и приходило понимание — он меня обманул. Кинул. Просто сбежал туда, где небо в алмазах есть, а проблем нет. Взял и умер, оставив меня на этой чертовой вертящейся земле без поддержки.

— Эй, ты чего плачешь тут, что ли? — тихий Сонечкин шепот заставил меня оторвать заплаканное лицо, от уже порядком промокшей, подушки. Девочка замерла возле кровати, и с интересом смотрела на меня.

— Сто раз говорила — не подкрадывайся, — всхлипнула я, вытирая рукавом халата обсопливленное лицо.

— Так я и не подкрадывалась. Это ты тут ничего вокруг не замечаешь, — дернула плечом Соня. — Ты на Тоху обиделась, да? Не обращай внимания, он всегда такой дурак и валенок, когда ему кто — то нравится.

— Ты ошибаешься. Я его бешу, — хмыкнула я. Слова девочки меня позабавили. — Трипль.

— В смысле? — на лице малышки было написано неподдельное удивление. Господи, у меня паранойя, я даже ребенка уже подозреваю в сговоре против моей восхитительной персоны. — Что это такое?

— На языке моего папы — это тройная неприятность, — спокойно ответила я. — Его так и называли Трипль, потому что мой папуля был косячником.

— А где он теперь? — в голосе девочки я услышала какую — то затаенную грусть, что ли. Или тоску. Мне стало ее очень жаль.

— Он умер, — ответила спокойно. Я уже отучила себя скорбеть. Стерла из памяти воспоминания, и вот теперь прошлое постучалось в мою дверь вновь. И я не знаю, что с этим делать. Хотя, может я просто себя накручиваю. Мало ли фантазеров. Ну. Обозвали еще какого — то козла Триплем. А я тут напридумывала себе. Тоже мне, чудесное воскрешение Лазаря. Да. Скорее всего так и есть.

— А у меня никогда не было папы. И маму я не помню почти. Только Тоха. Фис, он хороший, идиот только. Ты на него не сердись пожалуйста, — прошептала Девочка и вдруг порывисто прижалась ко мне, обняла и замерла на месте. — Спасибо тебе за Жопика. Представляешь, он разрешил мне его оставить. Сказал, что ты мне будешь с котенком помогать, раз такая добренькая. Будешь же?

— Ну, конечно? — улыбнулась я, погладив девочку по голове.

Земля не перестанет крутиться, права была бабуля. А вот Синоптик будет вертеться, как уж на сковородке, это я гарантирую. Ему нравится играть втемную — прекрасно. Только вот он видимо еще не понял, с кем он садится играть. Я улыбнулась, встала с кровати и полезла в шкаф. Гардеробчик порадовал меня растянутыми спортивными штанами, футболкой, доходящей мне до колен и шерстяными носками размера «натяни меня на лыжи». Сонечка убежала к своему пушистому приятелю, предоставив мне самой разбираться с модным луком. Через полчаса я посмотрелась в зеркало, злорадно ухмыльнулась, оскалив зубы, поправила прическу, взбив небрежно — заколотые на макушке волосы и шагнула в коридор. Меня гнали зверский голод, любопытство и желание увидеть вытянутую физиономию Погодского. Ну держись, Ангелочек. Анфиса Ласкина выходит на тропу войны.

Моя тропа войны — покрытая ухабами извилистая дорога. Окруженная непролазным буреломом, в котором заблудился и одичал не один Индиана Джонс. Мне давно было страшно ступать на эту колдобистую узкоколейку, ибо развернутые мной военные действия, обычно оборачиваются в сторону нападающего. И соответственно прилетает кому? Естественно Анфиске. Но спускать с рук такое наглое пользование своей персоной, этому дурачку я не намерена.

Мой выход был фееричен, сногсшибателен и триумфален. Я вплыла в кухню в одной футболке, подвязанной на бедре кокетливым узлом, очень надеясь, что мужские трусы боксеры не слишком просвечивают сквозь трикотажную ткань, носках натянутых до колена, наподобии гетр. Пятки носков торчали в районе икры и выглядели, словно я вылезла из фильма ужасов и теперь прикрываю вязаными уродцами паучьи конечности.

Синоптик закашлялся, явно оценив мою неземную красотищу. Я уселась за стол, с удовлетворением заметив, как красиво у этого оболдуя идет носом кофе. Сонечка хихикнула и уставилась в тарелку, стараясь не смотреть на нарядную, как богиня Даздраперма и столь же сиятельную, меня.

— И что? Это все, что ты смог приготовить, — оттрюнила я нижнюю губку рассматривая изобилие царящее на столе, а точнее миску салата из овощей, исходящую паром картошку в мундире, наломанный на куски домашний хлеб и ломоть прозрачно — розового сала, при виде которого у меня выделилась слюна. Я поборола желание наброситься на угощение и капризно выдала, — Слабовато для парня, разбрасывающегося «Астон Мартинами». Я думала в элитных домах кормят фуагрой и бламанже, икрой на худой конец. А тут полный пролетариат.

— Что ты с собой сотворила? — пропустил мимо ушей мой спич Погодский при этом успев шлепнуть полотенцем по лапе котика, который воспользовавшись заминкой вытянул вперед когтистую лапку и потянул на себя аппетитное сало. Усатый — полосатый недовольно мявкнул.

— А что, по моему я секси, — хмыкнула я, схватив со стола графин наполненный соком. Это должно было выглядеть изящно и куртуазно. Как в кино, томная красавица наливает себе в запотевший стакан сок, весело позвякивая кубиками льда, при этом белозубо улыбаясь. Но, то ли я не рассчитала сил, то ли рука у меня подвернулась, удержать сосуд я не смогла, опрокинула его на себя, чувствуя, как моя самоуверенность дохнет под напором моей же неуклюжести. Улыбка на моем лице стала похожа на оскал. Да что там, от моей сечасашней улыбочки и слону и маленькой улитке, врядли бы стало светлее. Скорее бы они скопытились в страшных корчах, от ужаса. Вот ей богу. Я замерла на месте, не в силах отвести глаз от Антона, который в свою очередь влепился глазами…. Черт. Он же смотрит…

Мокрая футболка облепила мое тело, став почти прозрачной. И взгляд Погодского прилипший к моей груди, что та поганая тряпка трикотажная, и то, как он плотоядно сглотнул слюну, показались мне слишком уж недвусмысленными. Ситуацию разрядила Сонечка своим задорным смехом. Я сорвалась с места, словно кто — то насыпал мне на хвост соли.

— Там в моем шкафу еще висит платье, — понесся мне в спину ошарашенный голос Синоптика.

— Оно проститутское, — рявкнула я.

— Ну да, сейчас то ты выглядишь как монахиня "Викторианка", — задумчиво хмыкнул этот паразит. — Настолько прилично, что мне надо выпить. Срочно.

Да, триумфа не вышло. Я как побитая собачонка вытащила из шкафа Синоптика сияющее безумие и напялила на себя. Кстати, платьюшко оказалось не так уж и ужасно, за исключением выреза на спине до самой «копилки».

— Вот. К платью подойдет, — в комнату просочилась девочка, неся в руках восхитительный палантин и маленькую сумочку, невероятно подходящие к платью. — это мамино. Возьми. Я еще не успела тебя отблагодарить за Жопика.

Сонечка порывисто меня обняла. Было видно, что ей непривычно такое проявление чувств. Слишком нервно девочка вздрогнула, когда я поцеловала ее в персиковую щечку. Словно я ее не приласкала а ударила.

— А платье? Оно тоже принадлежало твоей маме? — спросила, заранее зная ответ.

— Оно не проститутское, — буркунула малышка, высвободившись из моих объятий. — И знаешь что? Тоха впервые в жизни решил его дать кому либо.

— Он любил твою маму?

— Нет, не любил. Он пытался ее защитить. Но даже у него не получилось, — тихо сказала несчастная девочка. — Я и не помню ее почти. Мне полтора года было, когда мамы не стало. Идем. Антон не любит ужинать в одиночестве. Но ты реально его просто выбесила сейчас. Круто. У меня никогда так не получалось. Научишь?