Глава 7
Василиса
Я такая внезапная. Что тогда, в нашем прошлом, что сейчас. Клянусь, идея вышла спонтанной.
Проревелась, вымыла из себя часть скопившейся душевной боли, и поняла, слезами делу не поможешь.
Егор прёт, как танк, тот самый легендарный Т-34.
А я с прискорбием понимаю, что разговаривать с ним не хочу, не могу, не желаю. Зато другая хотелка включается непроизвольно, реагируя на близость этого мужчины.
Да чтоб тебя!
Ну, если хочется, то… этот жирный минус нужно быстро преобразовать в плюс.
Никакого секса, хоть тело со мной, конечно, не согласно. Оно истосковалось по мужской ласке. А самое поганое, что ему, телу, требуется ласка только одного, определенного мужчины.
Эх, Васька, а ведь клялась себе разлюбить этого предателя. Он-то себе ни в чем не отказывал за эти годы. Не Ангелина, так другая. Так, лучше не думать об этом, а то собью весь настрой.
Старый добрый петтинг, м-м.
Невольно вспоминаю наше начало, когда он посмел упрекнуть меня, как я его жестоко обманула, и не давая уйти по-тихому.
Вот же меня тогда понесло. Язык развязался сам собой. Такие бредни вывалила на голову мужика, все, что успела нахватать на различных семинарах. Вроде и говорила несерьезно, но в каждой шутке — доля шутки.
И ведь скушал эту ахинею, повелся. Вместе с требуемым завтраком, блинчиками со сметаной и яйцом-пашот.
Не отвлекаемся, — одергиваю себя.
Никогда не любила рок. Тем более какую-то "Агату Кристи", ха, не писательницу.
Однако Гор постоянно слушал эту группу, и я так и быть, за компанию.
После нашего расставания я прониклась — таки этой музыкой. Она соответствовала моему мрачному настроению. Она лечила меня повсюду. Наушники в уши и в транспорте в поликлинику. Позже, когда появилось свое авто- на полной громкости включала магнитолу. В слова старалась не вслушиваться. Понятно, что это чистая психоделика, кощунство и деструктив.
Иногда я думала, было бы классно заняться сексом под ритм слишком богохульной песенки "Вечная любовь".
При условии, что я сверху.
Мне это даже снилось несколько раз.
Ух, и в жизни показала бы я этому предателю-гордецу!!! Эдакая ирония для бывшего. Отпустить из омута всех чертей. Пусть вкусит. Гневить бога, так по полной.
И надо же, мой запрос к Вселенной был услышан. Мне предоставился шанс исполнить эту порочную фантазию в жизни. Гордеев, держись!
Поплыл, товарищ. Самой бы не забыться.
Оргазм до звездопада, а потом отрезвляющая реальность и очередной забег черта от ладана.
— Вот же хрен с горы, какая скорость, — отвлекает от рефлексии голос Сашки. — Я ж его видела.
— Кого? — не понимаю, поэтому переспрашиваю, посмотрев на сидящую в соседнем кресле сеструэль.
— Да Гордеева твоего. Одним рейсом летели же. Только он бизнес-классом, естественно.
— И как ты его разглядеть успела из эконома своего?
— Все тебе расскажи. Пыталась по привычке пробраться к буржуям, но потом этого упыря заметила и сразу же передумала. Зря, получается, терпела неудобства, — вываливала на меня подробности Шурка, по ходу возмущаясь, всей постигшей её несправедливостью.
— А что сразу не сказала? — нервно сжав пальцы на руле, упрекнула я.
— А зачем раньше времени чертей в твоем омуте баламутить?
— Хотела, как лучше, — усмехаюсь невесело. — А получилось, как всегда.
— Именно, — соглашается Александра. — Ну и что, вы жахнулись что ли?
— Саша! — возмущенно фыркаю. — Откуда эти словечки?
— К твоему сведению, ханжа моя родная, слова типа жахнуть и трахнуть еще лет пятьдесят назад были вполне безобидными, и по смыслу подразумевали, ударить.
— А-то я не знаю.
— Ты с темы не съезжай, дорогая.
— Вот знаешь кто ты?
— И кто я? — хмурит идеальные брови Шурка.
— НеДрищева, — аж хрюкнула, усмехаясь, весьма озадачив сестренку.
— Кто-кто?!
— Ну, слышала история была или байка про Суворова, как он одному отважному солдату присвоил эту фамилию за его смелость в бою?
— А я-то тут при чем?
— А ты свою фамилию Ларсен прочитай наоборот. Ну-у, как Нитуп или Сйабуч*.
— Не-сра-л…Чего?!!! Зараза.
— А я что, я ничего, — смеюсь в голос, и не факт, что мой истеричный смех от веселья, а не от нервов.
— Васька, не пудри мне мозг! Быстро отвечай, переспала со своим бывшим?
— Нет, конечно! Скоро подъезжаем, кстати, — замечаю по ходу. — Уже Каменка.
Еще чуть-чуть и будем у родительского дома.
Хорошее место. Вроде и цивилизация рядом, и в то же время, есть некая уединенность. Кругом хвойные леса, справа остается живописный берег Туры, загородный клуб с горячим источником.
Недалеко горнолыжная база. Сейчас не сезон, конечно. Зато там можно пощекотать себе нервишки на троллее*.
Участок родители купили в новой нарезке. Соседей мало. Северяне, как всегда, прикупили земельку на будущее, глядишь, на пенсии им пригодится, ага. Но кто-то строится и сейчас. Поэтому у отца работы (шабашки) полно. То ворота сделать (художественная ковка), то камин, барбекю или печь сложить.
— Вижу, — бурчит Сашка.
— Будь добра, родителям ничего не говори, — прошу её.
— А если этот твой, папаша, явится за Ксюшкой? А родители не предупреждены? — задает резонный вопрос.
— Не пугай меня раньше времени, — снова начинаю нервничать. — Сама лучше готовься отбиваться от маменькиных наездов. Сейчас мозг съест чайной ложечкой.
— Васька, ы-ы! Вот поэтому я денька на два, не больше. Скучаю и люблю предков на расстоянии.
— Молодец! А я одна тут отдуваюсь за двоих, — торможу у кованых ворот, желая поскорее обнять свою малышку и убедиться, что она здесь, со мной, в безопасности.
И Егор нас не достанет.
Глушу двигатель и замираю. На несколько секунд устанавливается гнетущая тишина.
— Знаешь, Вась? — прерывает затянувшуюся паузу сестра.
— Что? — вскидываю взгляд в ее сторону.
— Никогда не верила, что бывают на свете люди-однолюбы, — вздыхает. — Я максималистка. Умерла, так умерла. И уж про всепрощение, это точно не ко мне, особенно, если дело в измене.
— Я знаю твою позицию, Саш, — с трудом сглатывая, говорю я.
Я же понимаю, о чем она? Она реально не понимает, как можно любить Егора после всего случившегося?
— Но ты, не я, — берет мою ладонь и сжимает, проникновенно заглядывая в глаза. — Я же вижу, что ты любишь этого гада, несмотря ни на что. На мужиков даже не смотришь. На свидания бегаешь ради стеба, или для нашего с Тайкой успокоения.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты вот поведала, он настойчиво хочет с тобой поговорить, а еще меня насторожила его последняя фраза про твою беременность. Вась, поговори с ним.
— Да не могу я! Видеть его не могу! — выдернула руку из её руки.
— Твои психи как раз доказывают обратное, — спокойно парирует Сашка. — Лучше подготовиться и поговорить на своих условиях, а не ждать, что проблема рассосется сама собой.
— Да нет проблемы. Ксюша на него не записана. На алименты я не подавала. У него никаких прав нет на ребенка. И доказательств его отцовства тоже нет.
— Так-то оно так, но тебе от этого легче? Обида, да. Прекрасно понимаю. Я бы тоже в таком случае была категорична. Но, еще раз повторю, я не ты. Сама ведь себя скушаешь, гадая, а если бы да кабы. Вы тогда развелись, даже не поговорив. Это ненормально. Вот, кстати, не находишь это странным?
— Не напоминай мне, — начинаю заводиться по новой.
— Все-все, молчу. Но ты подумай на досуге.
В этот момент открываются ворота, и появляются наши родители.
Папа открывает створы, мама спешит к машине.
— А вы чего тут сидите, полуночницы, в дом не заходите? Сколько раз говорила по ночам не ездить.
Мама, такая мама. Приветствие начинается с претензий. Пожурить, отчитать, попенять.
Можно подумать, что она нас не любит. Отнюдь. Но любовь у нее весьма специфичная — авторитарная.
Диктатура во всей красе и культ личности. Есть только её мнение — правильное, и все домочадцы должны с ним согласиться. Поэтому мы все, в том числе и папа, предпочитаем отмалчиваться и не спорить.
А еще у нас проблема с гипер-опекой. Сашке — тридцать пять, мне — тридцать, но для матери мы до сих пор малые неразумные дети, и она лучше знает, как нам жить.
Гораздо позже мне сказали, что мать должна заранее морально готовиться и отпустить своего ребенка во взрослую жизнь. Наша — не отпустила. И это её желание руководить нашей жизнью, словно мы с сестрой маленькие дети, реально напрягает.
Сашкин отъезд заграницу до сих пор ей простить не может. Все пытается её вернуть на путь истинный, то есть в дом родной, под родительское крыло.
А моя ситуация еще показательнее. Отношения с Ильёй, можно сказать, одобрили. Но как!
«Пожить можно и так, дочь. Главное, предохраняться. И не вздумай принести в подоле. Не приму».
И весть о нашем расставании она приняла спокойно, с мрачным удовлетворением: «Ну, вот, права же была. Мужик сегодня есть, завтра нет. И проблем нет, а если был бы ребенок, тут уже не попляшешь. А так молодая, красивая, найдешь еще себе кого-нибудь».
Нашла. Так стремительно и внезапно, сама до конца, не веря в скоропалительную роспись в загсе. А уж о том, чтобы кого-то пригласить на эту церемонию и речи не шло.
Мама, конечно, была недовольна. Не самим фактом моего замужества, а…Как же без её участия-то?
А потом настигшее сокрушительное фиаско. И такой пугающий для меня факт беременности, прежде всего страх неодобрения родительницы…
Приняла и даже довольна, но каких моральных сил мне стоило то признание о беременности, когда я вернулась с поджатым хвостом. А сколько было воплей, что я не должна была добровольно разводиться и требовать алиментов.
Сейчас то она, разумеется, осознала, что такая моя позиция для нее даже выгодна. Я все также рядом, под её опекой вроде, что дает ей моральное право меня поучать.
— Приехала-таки, засранка, — обнимает мать Сашку.
Про фамилию наоборот — это мамина шуточка. И «засранка» оттуда же, любя.
— Совсем про родителей забыла в своей попе мира.
— Мам, я тоже по тебе соскучилась, — пытается маневрировать Сашка, целуя мать в щеку.
Понимает, что долгожданную встречу не стоит омрачать спорами и препирательствами с матушкой. Бесполезно.
— Пап, ну, где ты там? Иди сюда, обниму, — кричит весело отцу.
— А что без мужа? — не унимается мама.
— Ему в прошлый раз хватило впечатлений. Все равно он тебя не понимает, мам, — фыркает Шурка.
— Напугала зятя-то, — подзуживает на заднем фоне отец. — Я ж говорил, что больше не приедет к теще.
— Молчи уж, окаянный, не подкусывай, — отмахивается теща.
Вот такие они, родители. Душа в душу, ага. Отче, понятно, под каблуком, но оттуда умудряется по-тихому супругу драконить, вставляя свои пять копеек.
— Шурка, опять хвостом метнешь и назад. Могли бы месяц тут пожить.
— Ага, конечно, — одними губами транслирует сестра мне, закатывая глаза.
— Пошли, кормить буду. Как знала, наготовила заранее.
— А что там у тебя? — живо поинтересовалась Сашка.
— Борщ, «шуба», гуляш, ягодный пирог, — охотно перечислила родительница, первые два блюда как раз то, по чему Сашка страдает в своей Норвегии.
Селедка есть, а свеклы нет.
— Тихо, не шумите, ребенка мне разбудите, — шикает мать, когда мы заходим в дом.
— Я, пожалуй, откажусь от ночного жора, — сообщаю семейству.
Впрочем, это только дань вежливости. Мать все равно сейчас полностью поглощена Сашкой. Благо та, не думает отказываться от ночного угощения.
Скинув обувь у порога, тихо поднимаюсь вверх по лестнице на мансарду, в Ксюшкину комнату. Уже не терпится обнять и поцеловать дочь даже во сне.
— Моя сладкая малышка, — вздыхаю родной детский запах, целуя дочь в лобик и поправляя сбившуюся простынку, используемую вместо одеяла.
Жарко.
Удостоверившись, что Ксюша здесь, на месте, со мной, я сразу же испытываю умиротворяющее чувство спокойствия.
Аккуратно скидываю с себя одежду и укладываюсь рядом с дочей. Ну и что, что у меня есть собственная спальня? Хочу и все.
Осторожно кладу голову на подушку и мгновенно засыпаю, специально не начиная рефлексировать. Ну, на фиг! Иначе не уснула бы.
Я встала пораньше, и чтобы напечь семье блинчиков. Еще с детства так повелось, что это чисто моя прерогатива.
После сбегала в теплицы за огурчиками и помидорчиками с зеленью, да нарезала салат.
Немного подумав, решила отварить яйца и картофель. Хочу окрошки, как в детстве. Думаю, Шурка заценит. Тем более, в холодильнике есть запас свежего кваса.
Дом у родителей — деревянный сруб, но при этом благоустроенный. Вода из скважины, ванна, туалет, все, как полагается. Газового отопления, правда, нет и не предвидится. Вот так вот, казалось бы, в самом регионе, непосредственно добывающем данное природное богатство. Соседи обогреваются электричеством. У нас, кроме этого еще и печка русская сложена, умениями и стараниями отца.
На шум из кухни вышла мама.
— Ты что это с утра раннего подскочила? Обычно дрыхнешь, как сурок.
— Не спалось, — пожимаю плечами, не вдаваясь в подробности.
К сожалению, мой негативный жизненный бэкграунд не способствует доверительному общению с родительницей. Либо не поймет, либо осудит, либо начнет волноваться. А ей нельзя. Давление.
Опять же, это она не со зла. Просто человек такой, и это надо принять как данность, сделать выводы, обходясь без лишних откровений.
— В кои-то веки, отдохну от готовки, — заключает мама.
— Доброе утро, страна! — следом за матерью подтянулась сеструэль, с трудом раскрывая глазки ото сна и заразительно зевая. — Чего тут суетитесь? М-м, блинчики. Васька, ты прелесть! — тут же хватает блин с тарелки.
Вот всегда так. Нет, чтобы дождаться, когда я полную горку напеку, сесть всем за стол и дружно позавтракать. Никакой культуры приема пищи налицо.
— Мама, мама! — показалось мое солнышко, чуть ли не кубарем скатываясь с лестницы.
— Ксюша, сколько раз говорить, не прыгай по лестнице! — включает строгого командора бабушка. — Безобразница!
Я этого тона боялась в детстве до ужаса. Сашка же всегда была пофигисткой, и хоть знатно за это получала нагоняев и наказаний, все равно действовала по своему умозрению. Видимо, Ксения унаследовала что-то из её характера, благополучно проигнорировав бабулю и жизнерадостно улыбаясь.
— Мама, не кричи, пожалуйста, — тихо говорю матери, опасаясь нарваться на продолжительную истерику.
— Я не кричу! Упадет, потом по-другому запоешь, — выговаривает недовольно, переводя все свое негодование уже на мою персону.
Молчу. Тупо молчу. Чтобы не развивать дальнейший конфликт.
— Ой, тётя Сяся! — узрела Ксюшка любимую тетку, и резко сменив вектор направления направилась к ней.
— Ой, привет, мой котёнок! — с трудом сориентировавшись спросонья, подхватила её Шурка на руки. — Ого, подросла, однако, — ощутила она всю прелесть тяжести детского тельца.
Ксюшка хохочет, обвив тётку, как обезьянка.
А Сясей сестра стала, потому что у Ксюшки есть значительные пробелы в разговорной речи, попросту, она не все буквы выговаривает.
Взрослым так понравилась её «тетя Сяся», что мы сами порой так Сашку называем. Мама, так точно. Еще при внучке. Не зря же, Ксения Васильевна до сих пор Сашку Сясей величает.
Смех смехом, но иногда взрослые дурнее детей. Вот еще один пример, бабушкиного воспитания, который был отточен и на нас с Шуркой в нашем далеком детстве. А именно, заучивание пошлого стишка на потеху взрослым:
«Курица Рябушка, под сараем не рябись, пойди в избу порябись».
Представляете, как это звучало из уст ребенка, когда он не выговаривает букву «Р». Прочитайте без этой буквы, и все поймете.
Ну, ладно, весело. Дите неразумное раз прочитает-два, потом понимает, что что-то не то, видя нездоровый смех взрослых, и напрочь перестает этот шедевр перассказывать, сколько не проси.
— А где мои подаки? — бесхитростно прямолинейно выдает мой ребенок.
Мама опять фыркает, что-то проговаривая про невоспитанность.
Сашка смеется:
— А что, тетя Сяся без подарков не сгодится, Ксёныш? — целует в пухлые щеки племяшку.
— Сгоится, но с подаками интееснее, — важно и уверенно заявляет Ксения.
— Мам, закончишь за меня? — отвлекаю мать жаркой блинов от лишних комментариев. — Надо её умыть и причесать, — киваю головой на дочу.
Она, конечно, у меня девочка самостоятельная. Что-то сама себе сумела сообразить на голове, и даже сарафан натянула. Но эту самостоятельность не мешало бы слегка поправить.
— Ксеня, иди к маме. Сейчас умоемся, а тетя кхм… Сяся сбегает тебе за подарками, — усмехаюсь, глядя на две шкодливые рожицы.
Что у Шурки, что у Ксюшки.
— О-о, все в сборе, — последним появляется наш любимый дедуля. — А есть, что поесть?
— Деда, — тут же подхватывается Ксюшка и бежит к нему, — а мне тетя Сяся подаки пивезла.
— А мне, нет, — как всегда неподражаемо юморит отец, изображая растерянное лицо от такой вселенской несправедливости. "Обделили дедушку"
— Что ты брешешь, старый? — опять вставляет свои пять копеек мама.
Зажимаю рот, чтобы не ржать в голос.
***
Воскресенье не банный день, если слушать маму. Но мы с Сашкой упорные. Папа тоже всегда «за», поэтому похохатывая над брюзжанием супруги, подмигивает нам, обещая, что к вечеру все будет.
А мать, ничего она в бане не смыслит, учитывая, что её не любит и не понимает. Ей в ней плохо, голова болит и т. д.
Таким образом, один спорный момент решился сам собой, по привычному правилу — молчаливому сговору троих против одной. Давно научились понимать все без лишних слов. Меньше шума и криков.
Второй случай маминого недовольства опять же случился на обсуждении, чем заняться приехавшим дочкам?
Полоть грядки на солнцепеке, боже упаси! Труд, конечно, отвлекает от ненужных мыслей, но не настолько, чтобы заниматься мазохизмом.
Решено было пойти в ближайший лес. С отцом, разумеется. Учитывая наш с сестрой топографический кретинизм (не в городе), в лес лучше одним не ходить. Только с сопровождением.
Учитывая, что папка родился и вырос среди степей Казахстана, (деда-еврея занесло туда после окончания Тимирязевской академии в Москве, сам-то он из Белоруссии был), как-то невероятно узнать, что наш родитель легко ориентируется в сибирских лесах и болотах. Даже местных жителей водит, как проводник.
Он и внучку с собой таскает, в заплечном коробе, как Машу в «Маше и медведях». Я не возражаю, а вот мать, конечно, ворчит по этому поводу, как всегда, всего опасаясь. Паникёрша, что с неё взять?
На этот раз мы решили сходить за лесной земляникой. Я, Шурка, Ксюшка, дед выбрались в лес, на известную только одному отцу земляничную поляну. Благодать!
Солнышко. Птички поют. Землянка, которая идет больше в рот, чем в банки.
Кстати, про банки. Обычные, стеклянные литрушки, обмотанные бинтом по ободку и подвешенные на шею за петлю, тот еще рудимент из прошлого.
Сашка, когда увидела, что нам выдала для похода в лес мать, ржала в голос.
— Двадцать первый век, ёпрст!
— Я помню мы с такими по малиннику в детстве лазили, — усмехнулась я.
— Я и малинки бы поела, — замечает мечтательно Сашка.
Через час мы уже наворачивали малину в малиннике, куда нас снова привел отец. Это я Вам скажу, не та культурно-благородная малина, что растет на даче. То безвкусная трава, в отличие от лесной ягоды.
Отвечая на многочисленные «почему?» Ксюши, умиротворенная лесом, я совсем расслабилась, забывая о вчерашнем событии. Точнее, даже не забывая, просто на данный промежуток времени загоняя подальше свои тревожные ожидания.
В относительной безопасности вроде. Хотя, завтра ведь на работу.
Вернувшись домой ближе к вечеру, отец сразу же пошел топить баню. А мы дружно принялись за окрошку, которую по тарелкам разливала мать.
Через полтора часа мы благополучно сидели на полоках в парилке, где Шурка опять подняла животрепещущую тему.
Слегка попарив Ксюшку, отправили её на поруки к бабушке, а сами продолжили банный ритуал.
— Ну, и что надумала делать? — спросила сестра.
— Ничего, — пожимаю плечами.
— А если твой…?
— Не мой, и без если, — нервно фыркаю, как лошадь.
Поддаю парку, чтобы у Шурки было меньше желания болтать языком в вязком, горячем и влажном тумане парилки.
— Все равно я от тебя не отстану, — грозит мне, едва выбежав в помывочную и выливая на голову ушат холодной воды.
Далее у нас по плану массаж с медом (ага, повезло, что отец еще и пасечник). Вот там-то меня Шурка и берет в тиски своих тяжелых рук в буквальном смысле. Кто в курсе, массаж с медом — то ещё сомнительное удовольствие, болючее, зато полезное.
— По мозгоклюйству у нас вроде маменька специалист, — стону я от очередного цепкого захвата Шуркиных рук.
— А-то, — соглашается она. — Сейчас тебе косточки вправлю, целлюлитик разомну, потом и до мозга доберусь.
— Нет у меня целлюлита, — возмущенно пыхчу, уткнувшись лбом в деревянную лавку.
— Мне виднее. А если бы ты, милая, хотела окончательно и бесповоротно порвать все связи со своим мужем, то и фамилию надо было менять на Диамант, как сделала я, и из России валить, а не оставаться.
— Мой БМ меня не искал, в отличие от твоего Кошкина.
— Кошкин тоже не от большой любви за мной гонялся. Когда у человека жизненное кредо или вернее, культ обслуживая своих причиндалов, то пиши-пропало. Он не меня, как любимую женщину боялся потерять, а всего лишь свою сексуальную игрушку. Ничего, успокоился. Этот кролик нашел себе девицу с тем же ментальным уровнем потребностей, находящемся у обоих ниже пояса, и все срослось у них. Во всяком случае, искренне надеюсь, что теперь нашел женщину по себе и счастлив.
— Он же компьютерный гений, как так? Ты хочешь сказать, у твоего бывшего все завязано на удовлетворении низших потребностей?
— Еда, секс и вынос моего мозга, как-то так. Работник он хороший, без сомнений. Но как муж, боже упаси. Все сама, сама. Хочешь гулять — сама, пойдешь гулять — звонок: «Ты где? Я соскучился». Ага, по сексу и выносу моего мозга опять же. Ну, или пожрать захотел. И все это плаксивым тоном капризного тридцатилетнего ребенка. Никаких интересов, кроме просмотра тупых комедий, лежа на диване, вот тебе и гений. Невыносимо. Мы три года жили в черновой квартире без отделки, спали на полу, пока я волевым решением не заказала в интернете диван. А потому что, ручки не из того места у кого-то растут. Сам не умею, а кого-то нанять, успеется. Сначала ипотеку закроем.
О, как! Какие подробности пошли у сестры.
— Знаешь, как сказал мне один умный старец? Настоящий мужчина никогда не пойдет на поводу своего полового органа. Если есть мозг, то он у него не в штанах, как бы нам не внушали обратное. Сама подумай, забеременеешь от такого, а он по бабам. Потому что терпелка не работает у животинки, у него гон, надо войти в положение, и все простить, — все больше распалялась Шурка, усердно разминая мои бедные ляжки.
Синяки точно будут.
— Вот уж, хрен, а не прощение!
— Полегче, Саш, — скулю жалобно. — И он же тебе не изменял.
— Откуда ты знаешь?!
— Оу, — единственное, что могу выдать на это.
— Что-то меня не туда унесло на волне воспоминаний. Хотела о твоих проблемах поговорить, а сама о своем.
— Да какая разница! Суть одна. Все мужики — козлы!
— А вот это в корне неверно, — отступает Сашка, прекращая меня массировать. — С такой установкой, по жизни и будут попадаться одни козлы, потому что ты их своими мыслями приманиваешь.
— Да ладно!
— Точно говорю. Я хотела хорошего мужчину, я его нашла. А ты так и топчешься на одном месте, ковыряя в душе раны обиды. Надо закрыть гештальт.
— А ты, закрыла? — приподнимаюсь с лавки.
— Конечно, сказала: «Прощай» Кошкину, и пошла строить новую жизнь.
— И я строю.
— Ну-ну, мне можешь не рассказывать, что ты строишь. Это хорошо, что дед есть, а иначе я не знаю, как бы вы тут с матерью ужились.
— Да, отец помогает, еще как, — соглашаюсь.
Свою квартиру я брала на стадии строительства котлована, получив по страховке свой заработанный в столице миллион. Пришлось совсем немного взять в долг, но не столько, чтобы тридцать лет выплачивать проценты, не видя ни моря, ни прочих радостей жизни, отдавая весь доход банку. Ремонт опять же делал батя. Деньгами помогают (Мёд, печки, ковка приносят стабильный сезонный доход).
— Вот и не сравнивай мою ситуацию со своей. Я сама подала на развод, а у тебя вообще какая-то хрень вышла, не пойми что.
— Почему ты защищаешь Гордеева? Насколько я помню, Егор тебе не нравился.
— А с чего он должен был мне нравиться? По мне, лучше оставаться скептически настроенной, а не скакать вприпрыжку с тобой на розовых единорогах. Я приглядывалась к твоему Егорке, и ничего плохого в нем не видела, ну если не считать вашего дебильного развода. Если бы не жопа с Кошкиным, я бы, клянусь, так этого не оставила, и разобралась с этой его, внезапно образовавшейся родственницей!
— Умерла его сестричка, вот и явился, — цежу, скрипя зубами, припоминая вчерашние слова бывшего.
— Поговори с ним, мой тебе совет. Реально, лучше узнать, «чё это было?», чем прятать голову в песок, как страус.
— Ну, спасибо! — иду смывать мед в помывочную, думая про себя, хорошо, что у сестры не было возможности на разборки с Ангелочком.
Отвратная женщина. Змеища беспощадная. Знала бы, Шурка, что она мне говорила напоследок. Хотелось тупо бежать из Москвы без оглядки.
После повторяем медовую процедуру уже на сестре. Молча. У меня нет желания продолжать разговор, а Шурка не в том положении, чтобы язык чесать. Если и может открывать рот, то только охать, ахать и изредка вставлять матерное слово, когда я от усердности, сделаю слишком больно.
После бани, словно заново родился. Выползаем красные и распаренные на улицу, в одних ситцевых халатах на голое тело и тюрбанах из полотенец на голове.
Блаженная улыбка вмиг слетает с моего лица, когда я вижу какое-то оживление у беседки. Мама слишком нервно подпрыгивает на месте, отец хмурится, сидя за столом, недовольно смотря на чужака. Понятно, что такая реакция не на знакомого человека. Перевожу взгляд на лицо папиного собеседника и… чуть ли не оседаю на землю.
Егор.
— Ну, что я говорила? — хмыкает Шурка. — Быстро нашел, поганец, — не пойму, то ли ругается, то ли восхищается сестрица, придерживая меня за пояс, чтобы не свалилась.
— Накаркала, — хриплю в ответ, встречаясь с взглядом пронзительных синих глаз.
* Отсылка к монологу Задорнова М.Н.
*троллей представляет собой скоростной спуск по натянутой под наклоном прочной веревке или тросу. Это настоящее воздушное приключение, сопоставимое с парением птицы.