5. Соседи знают все

После стычки с женой, Хоэль находился в дурном настроении. В этом красивом доме он и так был лишним, а после слов Катарины почувствовал себя и вовсе пятой ногой у собаки. Совсем неумышленно нынешняя жена ударила его словами еще больнее жены покойной. Сравнения с животным из ее уст задели за живое, и Хоэль, сначала пристыженный, потом пожелал реванша, раздраженный и злой на себя, что не нашелся с ответом сразу.

После того, как ему принесли новую одежду и помогли принять «человеческий вид», обрядив в батистовую рубашку, камзол из тонкого сукна и модные узкие штаны, Хоэль прошелся по второму этажу, заглядывая в окна и надеясь заприметить где-нибудь рыжую гордячку, но Катарина как сквозь землю провалилась, а слуги пробегали мимо него, не смея поднять голову. Пару раз он поймал на себе взгляды молоденьких горничных — восторженно-испуганные взгляды. Но стоило ему посмотреть в ту сторону, как девицы убегали — только белоснежные чепцы трепетали оборками, как флаги на ветру.

Спустившись на первый этаж, Хоэль и здесь не нашел себе занятия, и, скучая, вышел в сад. Цветы на клумбах его не заинтересовали, и он оперся о забор, отделявший сад от улицы, посматривая на прохожих. Многие узнавали его и таращились, как на приведение, но никто не заговаривал. В конце концов, Хоэль уверился, что более скучного города на свете не существует и решил вернуться в дом, но тут из кустов жимолости вынырнула донна средних лет — полноватая, с круглым и хитрым лицом, в кружевной кокетливой наколке и яркой юбке с поперечными черными и желтыми полосами. Она удивительно походила на пчелу, которая решила сунуть хоботок туда, куда ее не просили. Сходство усиливалось еще и оттого, что донна подслеповато щурила глаза и вытягивала шею, словно пытаясь услышать то, что не полагалось слышать ее мясистым ушкам, мочки которых оттягивали тяжелые серьги в мавританском стиле, и сунуть нос-хоботок туда, куда не просили.

Хоэль совсем некстати вспомнил, что у его жены серьги были крохотными и такими скромными, что больше пристали бы монашке, чем герцогине.

— Добрый день, добрый дон, — сказала «пчела». — А вы, похоже, новый муж донны Катарины?

— Похоже, — проворчал Хоэль. Ему, конечно, хотелось развлечений, но донья Пчела точно не могла развлечь. Могла лишь еще больше нагнать скуку.

Он хотел уйти, но донья Пчела цепко ухватила его за рукав:

— Я ваша соседка, — сказала она медоточиво, но глаза так и впились в Хоэля — рассматривая, оценивая, — донна Инес Лупитас-и-Фернандес, а вы — тот самый дон Дракон? Которого не смогла убить даже молния?

— Да, знатно меня тогда шарахнуло, — признался Хоэль без особого удовольствия — он не любил об этом вспоминать. — Удачного дня, донья, — сказал он, вырывая рукав из цепких пальцев «пчелы».

— Если молния не убила, то и донна Катарина с вами не справится, — сказала «пчела» хихикая, и Хоэль, уже сделавший несколько шагов в сторону дома, медленно оглянулся.

Донна Инес поняла, что ее слова достигли цели, и приняла необыкновенно таинственный и важный вид:

— Вы же знаете, что донна Катарина была замужем три раза…

— Да, уже доложили, — сказал Хоэль, но «пчела» не поняла его иронии.

— Это ужасно, на самом деле ужасно! — зажужжала она, опять прихватывая Хоэля за рукав камзола. — Представляете, дон Луис утонул!..

— Слышал, слышал… — заворчал Хоэль.

— …в собственной ванной! — закончила донна Инес с придыханием.

Хоэль насторожился. В собственной ванной? Пожалуй, достаточно необычно.

— Что вы говорите?! — произнес он с деланным изумлением, и этого оказалось достаточно.

Донна Инес извергла из своих уст нескончаемые потоки словословия, которые уже были вовсе не медоточивыми, а изрядно отдавали дерьмецом:

— Да! Утонул в собственной ванной! Немыслимо, верно? А дон Серхио сорвался с Великана Карла. Бедный! Он так любил пешие прогулки!

— Великан Карл? — спросил Хоэль.

— Ну что вы! — воскликнула донна Инес. — Дон Серхио, конечно же! Великан Карл — это скала, там очень живописно. Иногда маркиза Бомбьезе устраивает там пикники…

— И когда сорвался дон Серхио — тоже был пикник? — подкинул вопросик Хоэль.

— Нет, тогда он просто гулял… вместе с женой.

Хоэль бросил на «пчелу» быстрый взгляд, пытаясь угадать — нарочно она ужалила или без умысла.

— Разумеется, никому и в голову не пришло бы подозревать донну Катарину, — тут же пояснила она.

— Ну, это само собой, — поддакнул Хоэль.

— Ведь никто не подозревает ее в черной магии! Фу! Как можно даже подумать такое! — фыркнула она с возмущением. — Донна Катарина так набожна, в воскресенье всегда посещает мессу, а, как известно, черные колдуны не могут вынести мессы, — тут она понизила голос и добавила: — Наш лекарь, дон Рафало, сказал что это была обыкновенная холера…

— Из-за холеры дон Серхио бросился со скалы?

— Нет же! Из-за холеры умер дон Анджело. Ах, донна Катарина так его любила! Она так убивалась на его похоронах! — донна Инес промокнула кружевным платочком глаза. — Какое несчастье, что из всего нашего города проклятая болезнь выбрала именно дона Анджело — такого молодого, такого красивого, учтивого… И ведь никто больше не умер, представляете?

— Хм… И с чем это связано, как вы считаете, донья? — Хоэль разглядывал «пчелу» уже не скрывая презрения, но донна Инес не замечала его взгляда, довольная, что нашелся благодарный слушатель.

— Некоторые говорят… — затараторила она, — Но я этому не верю, конечно же!..

— Конечно же, — усмехнулся Хоэль.

— Говорят, что на донне Катарине лежит проклятье. И в этом виновата ее бабушка, ведь это она заставила назвать новорожденную тройным именем и посоветовала «Долорес» и «Соледад», а это несчастливые имена, они и означают-то «Боль» и «Одиночество».

— Ага, — сказал Хоэль, — лучше бы назвали ее Илария[1], там, или Дулсинея[2] — была бы повеселее, да посговорчивее.

— Что вы сказали? — переспросила донна Инес.

— Я сказал: продолжайте сплетнича… рассказывать, донья. Все это очень занимательно.

— Все это очень ужасно, а не занимательно, — укорила она его.

[1] Илария — означает «веселая»

[2] Дульсинея — означает «нежная»

— Поменьше слушайте ее, добрый дон, — раздалось вдруг из кустов с другой стороны, и к забору вразвалочку подошел мужчина — еще молодой, одетый просто, но богато, смуглый до черноты — с явной примесью мавританской крови. Черная бородка придавала ему сходство с морским разбойником, не хватало только серьги в ухе, да разрушал образ заметный животик, нависавший над поясным ремнем. — Донна Инес, как все женщины, охоча до сплетен и часто выдает желаемое за действительное, — произнес он презрительно, достал из поясного кошелька замшевую подушечку и начал полировать ногти.

— Дон Хименес! — взвизгнула донна Инес.

— А что вы возмутились, моя дорогая донна? — спросил дон Хименес. — Разве я сказал что-то не то? — он повернулся к Хоэлю и сказал, протягивая руку для рукопожатия: — Так это вы тот самый королевский генерал, что убил свою жену? Дайте пожму вам руку.

Хоэль вместо ответа показал ему перебинтованные пальцы, забранные в деревянные лубки. В этом случае увечье сослужило ему хорошую службу. Жать руку тому, кто полирует ногти, совершенно не хотелось.

— Да, вам несладко пришлось, понимаю, — важно кивнул дон Хименес. — Но что такое перебитые пальцы по сравнению со свободой? Я слышал, как вы отказывались жениться на дель Астра. Смелый поступок. Такой же смелый, как когда вы прорвали окружение возле Эль-Фуэнте. Я, кстати, тоже тогда воевал, даже был ранен.

— Вот как, — коротко сказал Хоэль, понимая, что этот человек выбешивает его одним своим видом. Тогда, под Эль-Фуэнте, из двухсот его солдат осталось всего двадцать семь, и дона Хименеса среди них точно не было.

— Я бы тоже выбрал виселицу, а не дель Астра, — продолжал дон Хименес. — Но рад, что вы остались живы. И уверен, что эта чертова донна ничего с вами не сделает, — он подмигнул Хоэлю. — Если ее постигнет участь вашей прежней жены — никто плакать не станет.

— Какие ужасы вы говорите! — зажужжала с новой силой донна Инес. — Все в нашем городе любят донну Катарину и сочувствуют ее горю всем сердцем! Жить проклятой — это ужасно тяжело!

— Проклятой? Да вы бредите, донна, — ответил дон Хименес. — Что за глупость — верить в проклятья?

— Дон Анджело тоже в них не верил, — ядовито сказала донна Инес. — И где он сейчас?

— Анджело был глуп, хотя и кичился образованностью, — не сдавался дон Хименес. — Купился на деньги, красоту и титул, не разглядев под розой змею.

— Это вы про что? — мрачно спросил Хоэль.

— Да, объяснитесь-ка! — потребовала донна Инес, упирая руки в бока.

— Я не стану сплетничать, как женщина, — высокомерно провозгласил дон Хименес. — Но каждому понятно, кому выгодны эти смерти. Только тому, кто прибирает к рукам состояния покойных мужей.

— Это… это возмутительно! — вскинулась донна Инес. — Я просто не в силах этого слушать! — но мужскую компанию не покинула и, судя по жадному взгляду, жаждала подробностей.

— Мой вам совет, генерал Доминго, — сказал дон Хименес, чуть наклоняясь к Хоэлю, словно чтобы посекретничать, но даже не потрудился понизить голос: — бегите-ка вы от прекрасной донны дель Астра со всех ног. Вся ваша везучесть может закончиться здесь, — он указал пальцем на дом Катарины, — все знают, что с этой вдовушкой нечисто. И то, что некоторые называют нелепыми случайностями — на самом деле вовсе не случайности…

— А что же? — спросил Хоэль сдержанно, постепенно наливаясь злобой. Намеки бесили сильнее, чем нравоучения и сплетни. Будь Хименес понаблюдательнее, он замолчал бы, но ему не терпелось рассказать о своих догадках очередной жертве чёрной вдовы.

— Не случайности, а самые настоящие убийства, — с удовольствием закончил дон Хименес. — Уже полгорода говорит об этом, только шепотом, потому что дель Астра всем готовы заткнуть рты. Кому деньгами, а кому и кинжалами. Между нами говоря, вы попали в разбойничье логово, — он многозначительно прищелкнул языком. — И главарь там — весьма привлекателен, и с виду так невинен. Донна Катарина умеет притвориться благонравной, но я-то знаю…

Что знал дон Хименес, так и осталось тайной, потому что в следующее мгновение Хоэль ударил его лбом в лоб.

Раздался глухой стук, дон Хименес всхлипнул и рухнул на цветочную клумбу, как подкошенный.

Донна Инес пронзительно завизжала, а с той стороны улицы уже бежали на помощь горожане, наблюдавшие за разговором издали. Хоэль еле сдержался, чтобы не плюнуть на сплетника, который слабо застонал, приходя в себя, и начиная ворочаться среди роз.

— Боже! Вы… вы ударили его!.. — донна Инес схватилась ладонями за свои пухлые щеки, отчего ее пунцовый рот превратился в некое подобие цифры «восемь».

— Просто неловко дернулся, — проворчал Хоэль. — Беседа была долгой и утомительной, а я еще не совсем окреп, — он повернулся, чтобы уйти, и столкнулся лицом к лицу с женой.

Катарина стояла шагах в пяти от него, уже не в синем утреннем халате, а в глухом черном вдовьем платье. Черная кружевная наколка крепилась черным же гребнем к рыжим волосам, теперь уложенным в гладкую прическу — прядочка к прядочке, и вся донна была — благопристойность, чопорность и… благородное негодование. Хоэль сразу прикинул — слышала ли жена что-нибудь из сказанного врунишкой и сплетником. Но первые же ее слова уверили, что Катарине не было известно, из-за чего все произошло.

— Зачем вы ударили доброго дона Хименеса? — спросила она строго.

— Признаться, ненавижу врунов, — сказал Хоэль небрежно и пошел, прихрамывая, к дому. Катарина, конечно же, увязалась за ним, даже не оглянувшись на стонущего «доброго дона». — Он с такой наглостью врал мне прямо в глаза, что воевал при Эль-Фуэнте, что я не сдержался.

— Вы ударили его только за это? — холодно спросила она, но глаза гневно сверкали — красивые, карие глаза. Темные, но прозрачные, словно полные танцующей золотой пыли.

— Вы удивитесь, но многих в этой жизни бьют и за меньшее, — философски ответил Хоэль, переводя взгляд с личика жены на гравий под ногами. Так ему было спокойнее. Потому что миловидная мордашечка донны могла смутить кого угодно, несмотря на то, что выражала сейчас недовольство.

— Бьют! — не сдержалась Катарина. — Но только животные, а не благородные кабальеро!

— Но вы же знаете, что я вовсе не такой, — насмешливо сказал Хоэль.

— Своими поступками вы будто пытаетесь убедить меня в этом. Знаете ли вы, — она сделала шаг вперед, преграждая ему путь, — что сейчас сюда явится судебный капитан, да и судья тоже!

— С чего бы? — лениво спросил Хоэль, останавливаясь.

Катарина тоже остановилась, едва не сжимая кулаки. Она была ниже его ростом, но, хотя смотрела снизу вверх — все равно смотрела свысока.

— Дон Хименес обязательно подаст жалобу!

— Если слизняк, то подаст, — согласился Хоэль, щелчком сбивая с розового цветка жирную гусеницу.

— Да слушаете ли вы меня?! — воскликнула Катарина, проследив взглядом улетевшее на восемь шагов зеленое мохнатое тельце.

— Давайте-ка зайдем в дом, донья, — сказал Хоэль, обнимая ее за плечи, и она затрепыхалась под его рукой, пытаясь вырваться. — Не будем давать своей ссорой повод для новых сплетен, — прошептал он жене на ухо, вдыхая упоительный аромат, исходивший от рыжих волос.

Она тут же присмирела, но едва они оказались за закрытой дверью, отстранилась — тяжело дыша, вся пунцовая, похожая на самую настоящую живую женщину. Или на разъяренную кошечку, но вовсе не на благонравную вдову, в чьих жилах скисшее молоко, а не кровь.

— Совсем не нужно было обнимать меня на виду у соседей, — сказала Катарина, приглаживая волосы и поправляя платье.

— Почему? Мы муж и жена, а не любовники, — Хоэль намеренно сказал именно это слово и с удовольствием увидел, как донна Катарина краснеет все сильнее и сильнее, хотя, казалось, дальше краснеть уже было некуда. — Все по закону, донья, — успокоил он ее. — И не нарушает приличий.

— Вы… вы невозможны! — сказала она и вдруг вздохнула. — Идемте завтракать. Ждем только вас.

Она начала подниматься по ступеням, но Хоэль не поспешил за ней. Катарина оглянулась, не понимая, почему он медлит.

— Знаете, донья, лучше я где-нибудь в другом месте поем, — сказал он. — Я и так-то вас раздражаю, кошечка моя, а за столом вы и вовсе меня возненавидите, — он потер шею, но под строгим взглядом жены опустил руку и сказал: — Ну не умею я есть всеми этими ложками-кочережками. Да и пальцы сломаны, если помните. Вы лучше отправьте ко мне какую-нибудь служаночку, она меня и покормит.

Про служаночку он упомянул зря, потому что Катарина сразу побледнела — даже удивительно, как быстро отлила кровь от лица. Словно ветер дунул на клумбу белых и красных цветов, мгновенно превратив ее из алой в бледно-розовую.

— Следуйте за мной, — сказала она чопорно, вновь принимая облик добропорядочной вдовы, отчего Хоэлю захотелось повыть. — Я сама вас покормлю.

Вот это было уже интересно, и он тут же взбежал по ступеням:

— Я не ослышался, донья? Будете своими ручками кормить животное?

— Да, — сказала она с вызовом. — Как ливийская принцесса, которая кормила дракона.[1]

Сравнение Хоэлю не понравилось, и он исподлобья посмотрел на жену — к чему эти слова? Нет ли в них тайного смысла. Но Катарина передернула плечами и спросила уже совсем другим тоном:

— Как ваша голова? Вы так ударили его… — она непроизвольно дотронулась до собственного лба.

Хоэль хмыкнул, хотя тревога была приятна — не спросила же донна вдова, что с головой Хименеса.

— Ерунда, — ответил он. — Не волнуйтесь. У меня башка крепкая, как медный котелок, — и он тут же постукал лубком себя по макушке, открыв рот, чтобы звук был поотчетливей.

— И в самом деле, — заметила жена холодно, — звенит почти так же.

— А вы с юморком, донья. И правда, будете меня кормить?

— Может хоть так ваш рот будет занят полезным делом, а не изречением глупостей.

— Вы настолько меня поразили, что обещаю молчать, как пенек, — заверил он ее.

— Тогда начните прямо сейчас, — она взглянула на него искоса и ускорила шаг.

[1] Речь идет о чуде св. Георгия, когда он победил дракона возле г. Бейрут, и принцесса привела чудовище в город на поводке.