10. Представление начинается

— Да как вы смеете!.. — Катарина почувствовала, что краснеет.

— Вообще-то, я ваш муж, если не забыли, — сказал Хоэль каким-то новым тоном — без дурашливости, необыкновенно серьезно и… грустно.

Катарина едва осмелилась поднять на него глаза. Муж стоял, привалившись плечом к двери садового домика, зажав в зубах травинку, и лицо у него было каменное. Он и правда думает, что она отправляется на свидание? Но ей-то какое дело? Пусть думает, что хочет, и…

— Нет, — сказала она решительно, — я всего лишь хотела посмотреть уличное представление. Сегодня на площади показывают «Трактирщицу» Гарсиласо де ла Васо. Это известный поэт в Арагоне.

— Благородные доньи смотрят уличные спектакли? — спросил Хоэль, внезапно заинтересовавшись.

— Бывает и такое, — ответила Катарина с нервным смешком. — Так что можете быть спокойны, добрый дон, вашей и моей чести ничего не угрожает.

— Но дело-то позднее, — сказал он и выплюнул изгрызенный стебель душистого горошка, — вам не следует бегать по городу одной. Я пойду с вами.

— Пойдете со мной? — изумилась Катарина. — Это как понимать?

— Я тоже люблю уличные спектакли, — заверил он ее. — Насладимся зрелищем вместе. Вы же не против?

«Хочет меня проверить», — подумала Катарина и даже не поняла — обидела или, наоборот, повеселила ее эта новость.

— Хорошо, — дернула она плечами. — Только вас в Тьерге знает каждая собака. Завтра же по городу разнесут, что герцог и герцогиня дель Астра болтались с простолюдинами, на площади.

— Но вас-то не узнают, — не остался он в долгу. — Если ссудите мне на вечер шапку и камзол, то и я буду почище, чем в маскараде.

Катарина закусила губу, смерив его взглядом с головы до ног, а потом усмехнулась:

— Что ж, пойдемте.

В конце концов, почему бы и нет? Появиться на представлении в сопровождении мужчины, мужа — не так опасно. В прошлый раз к ней пристали подвыпившие торговцы, и пришлось спасаться бегством. Зачем рисковать лишний раз?

Проводив Хоэля в свою спальню, Катарина открыла сундук, где лежала одежда бедняги Анджело, которую надо было давно пожертвовать церкви, но дело это все откладывалось.

— Выбирайте, — указала она, и Хоэль заглянул в сундук, потирая подбородок.

— Вот то, что нужно, — он вытащил простую черную куртку, которую третий муж Катарины надевал, отправляясь на прогулку верхом, и достал черный платок. Спрятав шевелюру под платком, Хоэль сразу стал похож на испанского пирата, только золотой серьги в ухе не хватало. Нахлобучив соломенную шляпу, он совершенно преобразился. — Ну как вам, кошечка? — он оглядел себя в зеркало, очень довольный, и Катарина хихикнула, не сдержавшись.

— Идемте уже, — поторопила она, стараясь не показать, как позабавило ее это переодевание. — Представление скоро начнется, а я люблю смотреть из первых рядов.

Они вышли из дома никем не замеченные, пробежали по кривым улицам Тьерги и вынырнули из крохотного переулка на главную площадь. Совсем недавно здесь собирались повесить дона Хоэля Доминго, прозванного Драконом, а теперь горожанам предстояло другое, не менее захватывающее зрелище.

— Де ла Васо — большой шутник и кутила, — рассказывала Катарина мужу, взяв его за руку, чтобы не потеряться в толчее. — Все мои знакомые донны влюблены в него, хотя некоторые, скорее, палец себе отрежут, чем в этом признаются. Но признаются или нет — а песенки его напевают, и совсем не прочь, чтобы он сам пропел их под окнами.

— Бабник, значит, — проворчал Хоэль.

— О, я бы сказала — дамский угодник, — засмеялась Катарина. — Он парень не промах, если судить по стихам!

— Вы в него тоже влюблены? Как ваши знакомые доньи?

Катерина покраснела, но постаралась сохранить шутливый тон:

— Благородная донна никогда не признается, что влюблена в кого-то, кроме своего мужа.

— Надо же, — пробормотал Хоэль, посмотрев на нее как-то странно.

Этот взгляд смущал, пугал и волновал, и Катарина поспешила сменить тему:

— Пьеса, которую мы будем смотреть, она новая. Поэтому столько народу. Приезжают даже из других городов. Будьте уверены, даже важные господа придут поглазеть.

— Зачем вам прятаться? — спросил Хоэль. — Мы могли бы приехать сюда открыто.

— Нет-нет, этого точно делать не стоит, — возразила Катарина, — дело в том, что, — она поманила Хоэля, заставляя наклониться, и поведала ему на ухо: — Дело в том, что шутки дона де ла Васо иногда очень фривольны, и слушать их благородным дамам не полагается.

— Будь он грубияном, вам бы не понравилось.

— И вольности можно говорить изящно, — ответила Катарина, ловко минуя прохожих и проплывая между людьми, заполнившими площадь, как юркая рыбка между камнями.

До представления еще оставалось около четверти часа, и чтобы скрасить ожидание, Катарина купила себе и мужу по горячей вафле, которые жарили торговцы на переносных жаровнях. Для себя Катарина выбрала с вишневым вареньем, а для Хоэля — вафлю с начинкой из квашеной капусты, тончайших ломтиков сала, грецких орехов и кусочков голубого сыра.

— Мне стыдно вас объедать, — признался Хоэль, — но я все отдам со временем, не беспокойтесь…

— Ешьте уже, — добродушно подтолкнула его локтем Катарина.

Неужели, он думает, что она станет требовать с него несколько медяков за уличную еду? Сегодня праздник, и все должны быть довольны и радостны.

Супруги устроились возле фонтана, уплетали вафли и глазели по сторонам — всюду были нарядные мужчины и женщины, многие в масках и старинных костюмах, торговцы и цыганки шныряли по толпе, предлагая свои товары — одни сласти, лакомства и питье, а другие — услуги иного рода. Катарина искоса посматривала на мужа. Какой он, все же, красивый. Высокий — возвышается над всеми на целую голову. Сейчас его лицо уже не было таким исхудавшим и изможденным, как перед казнью, и Катарина не могла не отметить, благородство черт, горделивую осанку… Ах, если бы ее муж еще рта не раскрывал!

Она подавила вздох и доела вафлю, вытерев пальцы платочком.

И все же — красив. Очень. И женщины смотрят на него беззастенчиво, завлекательно улыбаясь.

Словно в ответ на ее мысли, Хоэля тут же попыталась взять в оборот миловидная, молодая еще цыганка — красивая яркой, южной красотой, смуглая, с алым цветком в массе черных кудрей.

— Хочешь, Нана погадает, красавчик? — спросила она развязно, выпятив бедро и уперев в него кулак. — Нана умеет гадать и берет недорого.

Говоря так, она скользнула по Хоэлю взглядом — сверху вниз, оценивающе, одобряюще, чем сразу взбесила Катарину. Нет, это не ревность, напомнила она себе, но хоть какие-то приличия должны быть даже у дикарей. Она еще крепче сжала руку мужа и повела его прочь, поближе к сцене.

Цыганка расхохоталась, показав белые, как чищеный миндаль, зубы:

— Первый раз вижу, чтобы дракона вели на ленточке, как ягненочка!

И Катарина, и Хоэль обернулись одновременно — резко, с раздражением — куда только делось праздничное настроение. Катарина смотрела на цыганку пристально, с неприязнью — неужели, узнала дона Дракона? Ах, следовало бы и ему надеть маску!

Хоэль дожевал остатки вафли и — к ужасу Катарины — быстро облизнул пальцы.

— Иди-ка своей дорогой, — бросил он цыганке. — Не доверяю я вашему племени, — а потом обернулся к жене: — Держите кошелек покрепче, кошечка, иначе обчистят — и не заметите.

— Какой недоверчивый, — усмехнулась цыганка, — у тебя и счастья нет, потому что ты никому не доверяешь. Дай грошик, Нана тебе всю-всю правду расскажет, — она подошла к Хоэлю почти вплотную, так что можно было без труда нырнуть взглядом в глубокий вырез пестрой кофты, из которого торчали груди — высокие, круглые, как апельсины, и такие же золотистые от загара и смуглоты. — Драконьи глаза смотрят вдаль зорко, очень зорко, — продолжала цыганка нараспев, полуопуская ресницы, — только того, что рядом — не замечают. Смотри не вдаль, смотри рядом, а то потеряешь свое счастье…

— Благодарю, но в предсказаниях мы не нуждаемся, — перебила ее Катарина, доставая медяк и протягивая цыганке. — Оставьте нас в покое.

Цыганка обернулась к ней так стремительно, что золотистые груди упруго колыхнулись, и это взбесило Катарину еще сильнее.

— Возьмите деньги и оставьте нас, — повторила она твердо, но цыганка словно ее не услышала.

— Ты, донья, тоже прячешься, — насмешливо сказала она, небрежно забирая из руки Катарины монетку и засовывая ее за широкий пояс.

Катарина невольно схватилась за маску, проверяя — плотно ли сидит.

— Вы оба прячетесь. Только от смерти не спрячешься, — цыганка растянула губы в улыбке — медленной, торжествующей, — смерть везде найдет, в любом обличье. А тебя и искать не надо, нежный цветочек, — она по-прежнему смотрела на Катарину. — Смерть рядом. Прошлое вернулось, и хватит ли у тебя сил встретиться с ним?

— Не говоришь хорошего — не говори и плохого, — сказал Хоэль мрачно. — Уходим, донья. Мне надоело слушать пустую болтовню.

Но Катарина медленно, как во сне, вынула из кошелька серебряный динарий. Цыганка выхватила блестящий кругляш и сунула за щеку, игриво кося глазами.

— Зря испугался, красавчик, — поддела она Хоэля, — Нана ведь всего-то и сказала, что смерть рядом. Но рано или поздно, она придет за каждым из нас. Разве не так?

— Может и так, — буркнул он, собираясь уйти.

Но цыганка подалась к Катарине и сказала совсем тихо:

— Бойся того, кто обманул смерть! Он нанесет удар в спину!

Катарина вздрогнула, а в следующее мгновение Хоэль уже схватил цыганку за плечо, отстраняя от жены.

— Пошла вон, дамочка, — сказал он угрожающе. — Тебе уже заплатили, так что язык в руки — и хромай отсюда.

Цыганка весело оскалила на него белые зубы-миндалины и скрылась в толпе, мелькнув босыми пятками.

— Что она там вам наболтала? — участливо спросил Хоэль у Катарины. — Забудьте, они же все вруньи — цыганки эти. Кошелек на месте?

Но Катарина смотрела вслед гадалке и только коснулась ладонью кошелька, двигая рукой, как в странном оцепенении.

— Эти вертихвостки любой ерунды настрекочут, лишь бы денег выудить, — сказал Хоэль, — зря вы ей столько дали. Хватило бы и медяка.

Над площадью звонко пропела труба, что означало, что представление вот-вот начнется, и только тогда Катарина очнулась. Они с Хоэлем стали пробиваться к сцене, но прежней радости в душе женщины уже не было. «Бойся того, кто обманул смерть…», — эти слова так и вертелись в голове, и забыть их не было никакой возможности. Не о Хоэле ли говорила цыганка? Разве он не избежал смерти? И разве у нее, Катарины, были все основания ему доверять? Он сказал, что повинен в смерти жены…

— Эй, — легонько встряхнул ее Хоэль. — Вы же не верите гадалкам?

— Нет, конечно же — нет, — Катарина смущенно улыбнулась.

И в самом деле — кто верит цыганкам с их предсказаниями?

Она встряхнула головой, прогоняя тревогу. Сейчас она будет смотреть пьесу, а все остальное — подождет.

Справа и слева от сцены стояли кресла — там располагались благородные доны, решившие поразвлечься, благородными господами были заняты и балконы, выходившие на площадь. Катарина уже не в первый раз видела там королевского наместника, бальи и начальника городской стражи. Они сидели важные, не обращая внимания на простолюдинов, толкущихся внизу.

Простолюдинам не полагалось даже лавок, не то что кресел. Зато Катарина и Хоэль устроились возле самой сцены, так что никто не заслонял им обзора. Хоэль поставил жену перед собой и, невзирая на ее протесты (довольно слабые, впрочем), обнял, уберегая от локтей соседей.

Занавес пополз в сторону, и на подмостки выскочили артисты — все в масках, все в лоскутных костюмах — таких ярких, что рябило в глазах.

Постепенно Катарина забыла о тревогах, увлекшись представлением, хотя знала пьесу от первого до последнего словечка. История была пресмешная — о хитрой трактирщице, которая кокетничала сразу со всеми постояльцами, беззастенчиво выуживая у них деньги. Актриса, игравшая трактирщицу, была прирожденной кокеткой — лучшей героини и придумать было невозможно. Но больше, чем игра актеров, Катарину занимали зрители — она смотрела на горожан, собравшихся поглазеть на пьесу, чаще, чем на сцену.

Похоже, всем нравится?

Это была далеко не первая пьеса, которую Гарсиласо представлял публике, но всякий раз Катарина с ревностью и страхом следила за поведением зрителей. Они смеются? Скучают? Плачут?

Каждая шутка вызывала смех, и это было хорошо. Да что там! Это было прекрасно! Она осмелилась посмотреть на мужа — тот, прищурившись, глядел на сцену и улыбался углом рта. Хоэль по-прежнему держал ее в кольце рук, и Катарина чувствовала себя, как пташка, которую огромный орел взял под крыло. Никто не толкал ее, людское море словно омывало их с двух сторон, разбиваясь о Хоэля, будто волны о заградительный камень.

Находчивая трактирщица подшучивала над богатым и тупым поклонником, но Катарину вдруг перестал занимать забавный диалог. В какой-то момент муж стал обнимать ее особенно крепко, прижимаясь всем телом… Но, может, причина была в том, что он хотел защитить ее от толпы?..

Только Хоэль вдруг скользнул ладонями по рукам женщины — легко, еле заметно, чуть подвинул бедрами, и Катарину от макушки до пяток обдало жаркой волной, потому что она ощутила неоспоримое свидетельство мужской страсти.