Глава 25

Стены темницы давят на меня физически.

Отчаяние шпарит с пульсом, разгоняя кровь, смешивая ее с лютым отчаянием.

Я устала плакать.

Я больше не могу.

Внутри пустыня- меня иссушила реальность этой красивой и жестокой страны…

Я понятия не имею, что с Хамданом, насколько сильно я его травмировала.

Понятия не имею , что ждет меня- но сердце чует, что ничего хорошего…

Со мной не говорят.

Меня просто схватили и кинули в это затхлое темное помещение.

Снаружи, в мрачных лабиринтах подземелья дворца, шепот и стоны. Сколько тут узников? Сколько тут боли? Сколько тех, кто не примирился со своей участью, осмелился бросить вызов их реальности?

Я пытаюсь уговорить свой разум отключиться хотя бы на пару десятков минут. Просто потому, что иначе организм не выдержит, а я почему-то дико хочу выдержать. Мне нужны силы противостоять… В роли рабыни, четвертой жены или приговоренной на смерть мне хочется стоять лицом к лицу со своей судьбой, высоко подняв голову…

И все-таки удается забыться. Тревожная, тяжелая реальность, женские голоса, сливающиеся в единое журчание- шипение…

Я чуть приоткрываю глаза и понимаю, что мне не зря они снятся. Надо мной три тени… Три женщины, облаченные в черное и закрытые с ног до головы…

- Она красива… Поэтому он потерял рассудок,- шепчет одна из них тонким, слегка истеричным голоском.

- Ты глупа, Ширин. Неудивительно, что он быстро тобой насытился,- отвечает вторая. Ее голос я узнаю. Это Фатима, старшая жена, с которой мы уже сталкивались,- в этой девке есть большее, чем просто красота. Она интригует его. И судя по всему, она муалляма (араб.- знающая). Это самое опасное сочетание. Нет ничего опаснее женщины с глубиной моря…

- Что делать, сейида Фатима,- обратилась к старшей жене Ширин с нотками отчаяния в голосе,- когда он придет в себя…

- Если он придет в себя…- произнесла Фатима многозначительно.

Они все вдруг резко замолчали.

- Надо Сабой редко бывают тучи. Но сейчас именно такой день. Улемы в гневе. Члены совета- тем более. Эта чужачка не просто бросила вызов нашим традициям. Своей выходкой, по сути преступлением, она поставила под удар стабильность страны. Если Правитель не оправится? Что будет с троном? Что будет с нами?

- И что же делать?- вдруг послышался голос второй, той, что только смотрела и молчала…

- Все в руках Аллаха,- произнесла протяжно Фатима,- только ему решать…

Я лежала неподвижно, делая вид, что глубоко сплю и даю изучать себя, как насекомое под лупой. Но чутье подсказывало, что «воля Аллаха» будет исполняться здесь и сейчас отнюдь не силой провидения, а решением тех, кто вполне себе приземлен…

***

Песок вокруг дрожал от полуденного зноя. Воздух был густ, как смола, и пах медью – кровью старых веков. А может это мне так казалось. Над помостом стояли ряды мужчин в белых бурнусах, лица скрыты тенью. Только глаза – черные, неподвижные, как у хищников. Я догадывалась, что это члены совета. Те, кто еще накануне вынужден был слушать меня, а сейчас… Сейчас они были готовы исполнить приговор, который вынесли сами…

Я старалась не думать о том, что… стою в клетке. Ее решетки нагреты солнцем, словно само небо решило прижечь грешницу. Мое лицо закрыто тонкой вуалью. Надеюсь, им не видно, как дрожат мои пальцы, сжимающие край ткани. Шелк, пропитанный потом и песком, прилип к коже.

По знаку стража с другой стороны клетки открывают узкий люк. Из тени выводят кошек – пятнистых, гибких, с глазами, сияющими янтарем. Не львы и не тигры – пустынные хищницы, которых ловили для зрелищ. Они двигаются бесшумно, как сама смерть – красивая и равнодушная. Жестокая…

Толпа стихает. Только звон колокольчика на шее зверя нарушает тишину. Эти твари не вершат правосудие. Они- инструмент в руках кровожадных хозяев… Один из старейшин выходит из толпы мужчин и торжественное, почти сакрально старейшин произносит:

– Пусть Аллах рассудит, чья душа чище – человеческая или звериная,- произносит злобный старик и зажигает какое-то благовоние. Ладан. Запах вечности. Или смерти…- я говорил ему, что женщина- это порождение шайтана и слушать ее- путь в бездну. Он не послушал… теперь… Теперь мы все под угрозой!

Я узнаю этот голос. Это тот бородач, что увещевал на совете, что сажать за стол женщину и идти у нее на поводу- путь в никуда. Теперь он на коне. Доказал свою правду…

Я поднимаю голову. Не кричу. Не молюсь. Только смотрю на солнце, будто в нем есть ответ.

Кошка приближается, почти ласково, вдыхает мой запах, обходит кругом – и, на мгновение, кажется, что между нами что-то вроде узнавания. Две самки, запертые в клетке мира, где правят мужчины и страх.

Ты ведь тоже тут не по доброй воле, милая… Только ты создана убивать, а я… спасать… Вот вся наша разница…

Снаружи кто-то роняет зерно в песок. Птица взлетает – и этот взмах крыльев звучит громче любых слов. Это сигнал для хищницы…

Скалится. Ее усы дрожат, клыки появляются меж черных десен. Она делает шаг – и я закрываю глаза.

Сейчас будет больно… Смерть не быстрая. Чудовищная.

Возможно, я часами буду истекать кровью.

Отец рассказывал, что в древние времена на территории Сабы изменщиков карали именно так- сначала их тела терзали кошки, потом доедали стервятники. Брошенные в пустыне ошметки человеческой плоти, не достойные того, чтобы быть погребенными до заката, они становились духами, странствующими по желтому безмолвию. Без упокоения. Без надежды…

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором- молодой Хамдан. Мы сидим на веранде нашего загородного дома в Подмосковье, играем в русское лото, смеемся… То и дело переглядываемся, пряча свой интерес от всего мира, но не друг от друга… Как жестоко судьба сыграла с нами в лото… на его поле выпали все цифры- дав ему власть. На моем- ни одной…

В этот миг раздается грохот - крик, звон железа.

Что-то острое рассекло воздух. Толпа вскрикнула.

Кошки отскакивают, шипят, прижимаются к решеткам.

Запах ладана сменяется гарью – кто-то бросил горящую тряпку к клетке. От того кошачие начинают жалобно орать и метаться. Жар и дым смешиваются, и я падаю на колени.

Сквозь гул слышу голос. Один, резкий, властный.

– Довольно.

И все стихает.

Сквозь дым я вижу, как к клетке подходит мужчина в черном, лицо наполовину закрыто платком.

Его глаза - такие же, как у кошек: хищные, настороженные, но живые. И я их знаю… Ихаб…

Он подает знак. Стражи не смеют спорить.

Ключ звякает в замке.

Я не понимаю – казнь прервана? милость? игра?

Стою на коленях. Одно отчаяние сменяется другим.

Меня рассматривают. Медленно, властно, вальяжно…

Его ноги широко разведены. Бутсы в пыли. На руке, сжимающем кинжал, кровь. Он поднимает сталь и проводит ее острием по моей коленке, ведет выше- по груди. Не надавливает, но и не нежничает…

Наши глаза пересекаются.

– Сегодня ты живешь, русская. Песок еще не насытился твоим дыханием. А я – усмехается он, отодвигая клинком ножа край никаба с лица,- не рассмотрел твое тело и не вкусил его…