Глава 8

Чувство дежавю оглушало: Лайза вновь тонула в пересечении реальностей — новой и той, старой, что еще не началась, прожитой в будущем.

Тот же знакомый до мелочей дом, та же коричневая гостиная, тот же ковер без рисунка и кожаный диван, тот же (не передвинутый еще) широкий плоский телевизор.

Она знала даже, в каком шкафчике хранилась надетая сейчас на мощный торс Мака серая хлопковая футболка с двумя вышитыми на груди буквами «B.T.» — в среднем, сразу над плавками; он не складывал ее вчетверо, как часто делали другие мужчины, — скручивал валиком.

Ее сознание двоилось.

Было. Не было. Было. Не было. Было, но давно.

Свежий и бодрый хозяин дома сидел в кресле, листал журналы — их она тоже видела (увидит позже, принесенные из подвала) — и говорил; Лайза слушала вполуха — тонула в наваждении «Я здесь живу… жила»: переводила взгляд с одного предмета на другой, подолгу рассматривала их, что-то вспоминала, изредка шевелила губами.

— Конечно, проще всего было бы форсировать движок с помощью обычной смены поршней, шатунов и клапанов, но я бы не стал идти легким путем. Корпус «Миража» позволит сделать своп — полную замену двигателя, если ты, конечно, этого хочешь…

Зашелестели страницы; темноволосая голова склонилась над схемами и рисунками.

Все верно, он и раньше отказывался улучшать заводские характеристики, применяя полумеры; отказался и в этот раз. Сейчас он скажет, что ее «Ли» можно заменить на «АльтИкс», компрессорный «Турбо-В2К», но лучше всего будет сразу же поставить в него «Авалон» — тот самый легендарный «Авалон1/5», лучше которого Комиссия еще ничего не изобрела.

«О самой Комиссии он, конечно, умолчит».

— …И уже потом думать насчет тюнинга трансмиссии, установки облегченного маховика, смены амортизаторов и прочего, так?

Гостья послушно кивнула болванчиком.

Ту картину из спальни наверху — с абстрактными желтыми линиями, которая стала ей столь памятна после богатой на эмоции погони, — они через месяц перевесили сюда, в зал — так она захотела. И та прекрасно вписалась в интерьер, украсив дальнюю стену и разбавив унылую пустоту, — добавила несколько золотых и синих лучиков в общий коричневый тон. А еще через месяц Лайза купит на этот диван три подушки — бордовые, с бахромой, они будут ими кидаться…

— …Конечно, можно было бы поставить на «Мираж» «АльтИкс» или даже компрессорный «Турбо-В2К», но, раз уж ты так мастерски водишь, я бы рекомендовал не мелочиться и заменить твой «Ли» сразу на…

— «Авалон1/5».

Это слово они произнесли хором.

Темные брови удивленно взлетели; склонилась на несколько градусов голова:

— Ты знаешь об «Авалоне»?

— Слышала краем уха.

В глазах собеседника застыл немой вопрос «где?»; Лайза тактично промолчала.

Вопросу пришлось перейти в разряд риторических, а на дне зеленовато-коричневых глаз мелькнуло выражение, которое она растолковала как «Тот, кто учил эту девчонку водить, поразительно много знал и о двигателях…».

Да-да, обладал о них закрытой информацией; невинно хлопнули длинные ресницы.

Мак откашлялся.

— Хорошо. Значит, ты согласна на установку «Авалона»?

— Было бы… здорово.

Ей бы отказаться, сказать «нет» — «Авалон» стоил в три раза больше ее автомобиля, — но Лайза не сумела, поддалась-таки наваждению. Однажды вкусив прелесть профессионального вождения на доведенной до ума машине, уже не могла — не хотела возвращаться к прежнему.

«Тем более заслужила…»

Тогда, в прошлый раз, Мак сменил старый движок «Миража» в награду за ее победу над собой — за то, что Лайза сумела преодолеть установленный им временной рубеж на трассе «НХ1». И за собственный проигрыш на той же самой трассе Мак собирался менять его сейчас. Какая ирония.

Аллертон наблюдал за аккуратно расположившейся на диване гостьей с тщательно скрываемым любопытством — силился понять: какая она, кто она? Это самое любопытство Лайза чувствовала кожей — по той будто медленно ползала теплая и липкая медуза.

— Как насчет смены подвески и тормозов?

— Нет, спасибо.

— Уверена?

— Да.

— Коробки передач? Там придется подобрать новые передаточные числа — при новом-то двигателе.

— Э-э-э, да, придется.

Так было и в прошлый раз.

— Хорошо. Установка высокотемпературных тормозных колодок?

— Нет, благодарю.

— Замена стабилизаторов поперечной устойчивости?

— Не стоит.

— Керамическое сцепление?

— Я не так часто участвую в гонках.

— Разве?

— Угу.

— А кажется, что часто.

— Призы не важны — важна безопасность, а с керамическим сцеплением забарахлит холостой ход.

Теперь собеседник смотрел на нее с восхищением и застывшим в глазах вопросом: «Как? Как ты все это могла узнать — девчонка, соплюшка, синеглазый ангелочек, который приперся в короткой юбке и на восьмисантиметровых шпильках?»

Как? От него же. Поживи с водителем — станешь водителем. Если не практиком, то уж теоретиком точно.

Через несколько секунд Аллертон, сообразивший, что выдал-таки все эмоции крупным текстом на лице, вновь прочистил горло и сделался невозмутимым:

— А как насчет тюнинга салона? Перетянуть тебе обшивку, заменить руль и сиденья, установить колонки или светодиоды?

Эх, ей бы хотелось всего вышеперечисленного и, да, всего того, о чем было вопрошено ранее, вот только стоимость подобного ремонта вылилась бы почти в полмиллиона долларов. А полмиллиона и примерно три недели непрерывной работы — не слишком ли высокая цена за один-единственный проигрыш? Когда семьдесят пять тысяч стоит один только «Авалон».

Пришлось шмыгнуть носом, затянуть горловину у раскрывшегося мешка с хотелками и чинно покачать головой.

— Замены двигателя и коробки будет достаточно.

Глаза Мака хитро блеснули.

— И полировки кузова бархатной тряпочкой.

Лайза с готовностью кивнула.

— Точно! Совсем забыла — и полировки кузова бархатной тряпочкой!

* * *

Она была вменяемой, психически здоровой, но не полностью адекватной, чем изредка напоминала ему залетевшую в код гениальную компьютерную программу, которую по незнанию принимали за вирус.

Лайза Дайкин.

В своем уме? Определенно. Трезвой памяти? Однозначно. Вот только что-то в ней было не так, что-то не сходилось, и именно из-за этого чего-то Мак пригласил ее к себе в гараж. Он мог бы осмотреть ее авто один, тем более что и осматривать его острой необходимости не было: завтра его отгонят в профессиональную мастерскую, где за сутки выкрутят старый мотор и заменят его новым. Там же заменят и основные узлы, и лишь через день в дело снова вступит он — все проверит, запрограммирует, подтянет-затянет, отполирует.

И теперь Аллертон, копаясь под поднятым капотом, не столько занимался чем-то необходимым, сколько наблюдал за сидящей в старом кресле с потертой кожаной обивкой гостьей, одна нога которой располагалась на земле, обутая в туфлю на шпильке, а вторая была боса (туфля сброшена) и, невзирая на задравшуюся юбку, подтянута к себе. Удобная поза, ничего не скажешь, расслабленная — кажется, что Лайза когда-то и где-то просиживала так часами.

«В подобном гараже?»

Взгляд в сторону, руки на подлокотниках, ни тени смущения. Перед задумчивым лицом гостьи вертелись и переливались в солнечном свете пылинки, а она рассеянно покусывала белыми зубами кончик мизинца.

Черт, лучше бы она пришла в джинсах и кроссовках. Хотя кому он врет? Его возбуждали не столько шпильки, юбочка или голые ноги, сколько ее совершенно невинный, расслабленный и естественный вид. Гармоничная картина: «Девушка и гараж».

Она не прыгала вокруг него, не совала голову под капот, не пыталась быть навязчиво полезной или очевидно умной (хотя, судя по диалогу в доме, определенно могла бы), не спрашивала: «Какой ключ подать?» Она вообще не смотрела на Мака — что он там делал, зачем?

Чейзер вновь пришел к выводу, что некоторая неадекватность в девушке так или иначе присутствовала.

Если всей своей тщательно выстроенной манипуляцией с гонкой Лайза хотела приблизиться к нему, Чейзеру, то сейчас, получив необходимый шанс, просто обязана была виться рядом: как бы случайно тыкаться в его торс грудью (прелестной, надо признать, грудью), касаться своими пальцами его, пахнуть на всю округу духами, болтать без перерыва…

Духами она действительно пахла — тонкими, изысканными, нежными — и совсем чуть-чуть. Говорила, как он заметил, крайне мало и всегда по существу. Вертелась рядом? Кажется, она вообще забыла о том, что в этом гараже помимо нее находится кто-то еще.

Мак достал с полки мятую тряпку, наклонился над двигателем и принялся чистить одну из трубок от жирной копоти.

Лайза молчала; какое-то время тишину гаража нарушало лишь равномерное поскрипывание очищаемой резины; им самое время поговорить. Вот только о чем спросить: что она все-таки тогда делала у его ворот? Давно ли знакома с Элли? Как получилось, что так легко позавчера выиграла гонку? Почему отказалась от «полного» ремонта? Почему с самой первой их встречи ведет себя… странно?

«Да уж, адекватный вопрос».

Чейзер решил начать с простого. Перестал шоркать детали, разогнулся, посмотрел в сторону кресла:

— Я все хотел спросить: кто учил тебя водить?

Расположившаяся за столбом из крутящейся пыли девушка перестала кусать мизинец, отняла его от губ и взглянула на механика с загадочной хитрецой:

— Один мастер.

Мастер? Спасибо, хоть не стала врать: «Сама». Самостоятельно такому не учатся, только под чутким руководством. Но все-таки чьим?

— Что за «мастер»? Имя есть?

— Есть, но ты его не знаешь.

Она странно мигнула.

— Я многих знаю.

Он не врал. На четырнадцатом он действительно знал многих — даже большее количество людей, чем хотел бы, — а уж тех, кто прилично гонял по дорогам, знал наперечет.

Теперь Лайза смотрела не в сторону — она смотрела задумчиво и прямо на него.

— Нет, его не знаешь, потому что его здесь больше нет.

Мак удивился:

— Что значит «больше нет»? Умер?

— В каком-то смысле.

— Я тебя не пойму. Если человек умер, то говорят «умер». Если жив, то говорят «жив». Нельзя умереть «в каком-то смысле».

— Можно, — прошептали с кресла так тихо, что он едва расслышал.

Что за загадки одна сложнее другой? Чейзер отложил тряпку, уперся руками в прохладное железо и посмотрел в сторону кресла — гостья теперь выглядела подавленной: взгляд потух, губы поджались, тело съежилось. А на лице — он удивился — будто лежала печать старости и мудрости. Такой не бывает у молодых…

Что за черт? Просто не хочет выдавать имя? Навряд ли. Ведет себя естественно, страдает, не играет — игру бы он распознал.

— Значит, — мозаичные кубики все никак не складывались в его голове, — нет на четырнадцатом уровне того мастера, который тебя учил?

— Нету.

Лайза тихо вздохнула, откинула голову на спинку кресла и принялась смотреть в сторону; говорить на заданную тему ей определенно не хотелось.

«Ладно, сменим. Почти».

— Но гоночные треки ты посещаешь часто. Продолжаешь практиковаться?

— Угу. Просто люблю их… люблю водить.

Да, это он заметил и мысленно хмыкнул: девка, юбка, каблуки, треки — не сходится. Нет, он видел девчонок-гонщиц — не такая уж редкость, — но все они отличались от Лайзы. Обладали мужиковатым нравом и фигурой, а если даже фигуру сохраняли женскую, то уж повадки их менялись точно; шершавыми становились ладони, жесткими — шутки, насмешливым и часто грубым — голос. А эта… Сидит, хлопает синими глазами, говорит загадками и почему-то продолжает терзать его воображение.

«Это все вчерашняя майка. И соски».

Чепуха, соски он видел и раньше, и далеко не все его возбуждали…

Может, все дело — в сочетании то наивных, то хитрых синих глаз и дерзких в меру пухлых губ?

Тьфу ты, он анализирует свой заколебавшийся стрелкой компаса член, как юнец, — подумаешь, воображение повело. Не заниматься же из-за такой мелочи многочасовым самоанализом?

В какой-то момент, бросив взгляд на гостью, Мак заметил, что та уже вернулась в бодрое расположение духа и теперь, снова вставив мизинец в рот, с любопытством наблюдает за его действиями. Теперь к ягодице поджалась правая нога, левая болталась над пыльным полом; обе туфли были на полу сбоку от кресла — одна лежала, другая стояла.

Он принялся изучать замененные кем-то фильтры: заводские убраны, на их место аккуратно поставлены «АирТан2.Х» — кто-то знал, что делал.

— А у тебя есть яхта?

От раздавшегося вопроса Мак едва не поперхнулся. Эта девчонка точно не может вести обычные вежливые беседы о погоде: то задаст вопрос о профессии, то выдумает такой, что и ход ее мыслей не отследишь.

— Нет, яхты у меня нет. С чего бы?

— А тебе бы пошла.

— Что значит «мне бы пошла»?

— Ну, — Лайза улыбнулась, — мне кажется, что ты любишь море. И что ты был бы рад штурвалу и волнам, что наслаждался бы отдыхом на палубе, плаванием и соленым ветром.

Чейзер мимолетно задумался: кто знает? Может быть.

Отрицать не стал, хмыкнул.

— Любопытно. Что еще тебе кажется?

— Ты правда хочешь знать?

— Конечно.

— Ну… — она почему-то обрадовалась вопросу, как если бы ее спросили о заветной мечте, развернулась в кресле боком, уперлась локтями в подлокотник с одной стороны, а через противоположный перекинула босые ноги и принялась болтать ими в воздухе.

«Блин, что она делает?»

Теперь он старался не смотреть в сторону намеренно — низ его тела уже отреагировал на эту привлекательную картину; пришлось срочно занять внимание очередной промасленной трубкой.

— Ну, исходя из того, что я вижу, — размышляя, Лайза забавлялась видом собственных утопающих в солнечном свете пальчиков, — мне кажется, что такому, как ты, внешне пошла бы вся линейка одежды «Вуперт»: кожаные куртки с высоким воротом и совсем без него, косые двойные замки на одежде, классика, широкие штаны с карманами для ножей, ботинки с треугольной шнуровкой… Как ты думаешь?

— Согласен.

Кое-что из упомянутой линейки уже имелось у него в гардеробе.

— М-м-м, что еще? — Собеседница сделала вид, что задумалась. — Любишь готовить завтрак сам? Думаю, любишь. Что-нибудь типа яичницы с беконом, да? Йогурт — навряд ли, мюсли — терпеть не можешь, а вот поджарить пару сосисок до румяного состояния и добавить в отдельное блюдце горчицу — это да, так я думаю.

Верно. Аллертон усмехнулся.

— Ты еще скажи, что мне идет кухонный фартук.

— Всегда шел.

Он ослышался?

— Я говорю, что, скорее всего, ты был бы в нем неотразим.

«Особенно на голое тело», — улыбались хитрые синие глаза.

На эту провокацию Мак не отреагировал.

— Сосиски — это ладно, их любит каждый мужик, а как насчет музыки?

— Музыки? Легко! Ты любишь рок, но не всякий, а только мелодичный и с четким ритмом; иногда можешь послушать и что-то потяжелее, но недолго; поп терпишь, но не любишь. Думаю, чаще всего ты слушаешь музыку в машине, но никогда дома.

— С чего бы? Может, я, как ты, прыгаю по дому в шортах и пою в швабру?

— В швабру? — она залилась смехом. — Я не пою в швабру. У меня и швабры-то нету!

— Лентяйка?

— Сам лентяйка! У меня есть таз и тряпка.

— Старомодно.

— А твои швабры, поди, и подавно простаивают годами в кладовке. Купил и не пользуешься.

Точно, не пользуется. Потому что два раза в неделю убирать особняк приходит черноглазая и пухленькая мисс Далли.

— Ладно, поймала.

Глаза мисс Дайкин горели веселым огоньком — Аллертона, словно аппетитный кусок вырезки в мясном магазине, она рассматривала с удовольствием.

— Судя по твоим бицепсам, ты ходишь в спортзал. И занимаешься ты в нем часто. Хотя рискну предположить, что занимаешься ты не только в нем, но и где-то еще — твоя работа каким-то образом связана с физической нагрузкой.

«Нетрудно заметить».

— Ты не куришь, от тебя не пахнет табаком, но можешь в охотку затянуться пару раз сигарой — и тебе это идет. Вина почти не пьешь — очень придирчив к ним; предпочитаешь крепкие напитки и только тогда, когда уверен, что не за рулем. Каждое утро ты выстраиваешь себе жесткий график и сам же его ненавидишь, так как он не позволяет тебе проявить тщательно скрываемую от всех черту характера — тягу к безумствам.

— К безумствам?

— Угу.

— Это каким таким безумствам?

— Любым. Думаю, ты ненавидишь рутину и всегда подсознательно ищешь того, кто разделил бы с тобой жажду приключений. Но прекрасно, если нужно, держишь себя в рамках, легко прикидываешься скучным.

— Ты не психологом случаем работаешь?

— Нет, дизайнером.

— Одежды?

— Интерьеров.

Любопытно.

— У тебя есть твердые принципы, но характер противоречивый.

— Поясни.

— Ты любишь предсказывать наперед, но ждешь — жаждешь, — чтобы тебя удивили. Умеешь быть первым, но предпочел бы быть вторым, так как это дало бы шанс научиться у первого большему. Ты требователен к себе и остальным, но при этом легко прощаешь, если видишь, что человек оступился ненамеренно…

— Я нелегко прощаю, — прорычал Мак.

— Если веришь человеку, то легко.

— Только я мало кому верю.

— Это другой вопрос.

— Слушай, мисс, а хрустальный шар, в который ты сейчас смотришь, ты принесла с собой? Где он, куда ты его спрятала?

Лайза хохотнула и покосилась на собственную грудь.

— Только не говори мне, что у тебя их два…

— Да, я забыла упомянуть самое главное!

— Что еще?

«Мираж» и все его чумазые внутренности окончательно были забыты.

— Женщины!

— Что «женщины»?

— Твои предпочтения — вот где настоящая собака зарыта.

Аллертон распрямился, широко расставил ноги и сложил могучие руки на груди; его лоб блестел от пота — в гараже было жарко.

— Ты не можешь знать о моих предпочтениях касательно женского пола.

— А вот и могу! Стоит посмотреть на тебя, и все становится понятно!

— Да? — на красивом мужском лице застыла кривая улыбка. — И что же становится понятно? Расскажи-ка непросвещенному уму, какие там внутри кроются хитрые предпочтения. Блондинки? Брюнетки? Крутые бедра? Большая грудь?

— Не в груди дело и не в бедрах. И даже не в цвете волос.

— А в чем же?

— В другом! Ты — доминант, альфа-самец, властитель. Ты любишь, когда сильная и чувственная женщина добровольно подчиняется тебе, твоим приказам.

— Думаешь, я действительно любитель садо-мазо? Ошиба…

— Нет, не садо-мазо, но ты любишь владеть умом, телом, душой. Ты же весь такой — посмотри на себя: «Закинь руки над головой и не опускай их, пока я не скажу». Или: «Раздвинь ножки, и пусть они находятся в таком положении, пока я не прикажу сдвинуть…» Или: «Оставайся неподвижной, пока я глажу тебя там…»

— Так, я понял, хватит!

Лучше бы он стоял к ней задом, к этой чертовке, потому что теперь его член через брюки властно указывал: она! Пусть следующей, которая задерет эти чертовы руки над головой и не будет двигаться, пока он не скажет, будет Лайза Дайкин.

Вот теперь он действительно ее хотел — раскинувшуюся в его пыльном кресле, смеющуюся и притягательно-мягкую кошку с голыми пятками. Задрать бы окончательно сбившуюся набок юбку, отшвырнуть ногой подальше шпильки, чтобы не мешали, опуститься бы на колени и…

— А знаешь ли ты, мисс, — выдавливать из себя слова в такой момент было невероятно тяжело, — что не все разговоры одинаково полезны?

Она осознает, что не просто дразнит его, а методично водит по грани?

— Знаю.

Ее смех стих, на губах играла мягкая улыбка.

Какое-то время они вязко и напряженно смотрели друг на друга, и будь все проклято, если в этот момент Чейзер изо всех сил не пытался сдержать себя от безумного шага к креслу, в котором сидела Лайза Дайкин.

«Давай же, пожалуйста! Шагни навстречу…» — молилась Лайза мысленно, но при этом тщательно следила за тем, чтобы ничем не выдать своего желания. Подтолкни она Мака вздохом, жестом или хоть одним движением — и все, пиши пропало, тут же достигнешь обратного эффекта. И потому ее молитвы тщательно скрывались за выжидательно-загадочно-насмешливым выражением глаз, а улыбка стыла почти что вежливым равнодушием: мол, решение за тобой, не за мной. Тонкая игра.

Мак боролся с собой несколько долгих секунд, и все это время она старалась не смотреть на выступающий на его джинсах бугор — свою первую маленькую, но настоящую победу. А уж что именно скрывается под штанами в тесноте плавок, она помнила наизусть: каждую венку, каждый изгиб, плотность и толщину…

Все, сейчас у нее язык вывалится на плечо.

— В мастерскую… «Мираж»… отгонят… после обеда, — наконец выдавил из себя совладавший с импульсами тела механик, и Лайза едва удержала вздох разочарования. «Смог-таки, сдержался. Блин». — Там все заменят к завтрашнему дню, думаю, часам к пяти-шести, а если так, то я дам знать, чтобы ты подъехала, хорошо?

Хорошо? Хорошо было бы, если бы она впервые за время долгой разлуки смогла вновь обнять эту плотную шею, погладить затылок и ощутить запах родного тела — его тела: именно это было бы по-настоящему хорошо.

— Конечно, — разочарованно протянула гостья, легко спустила ноги с подлокотника и принялась обуваться.

Плотный, жадный и неотрывный взгляд, который ощупывал ее икры, щиколотки, лодыжки и даже туфли, она чувствовала каждой клеткой кожи.