Глава 33

«Сама тут на птичьих правах, и пацанов еще посадила на шею… А чего посадила? Они и раньше сидели, только скрывались… жили в голоде и холоде, грязные, как чертята… Ну и чем я им помогу?», – мысли в голове скакали и моментально сменяли одна другую. На все вопросы моментально находился ответ, но возникали новые и новые. Дождавшись завтрака, я быстро съела свою кашу и, как только Дуняша присела ко всем за стол, поспешила в кухню. Студенты наши ели теперь скоро, молча и сразу торопились на третий этаж к ученому, так что никого лишнего возле кухни больше не толкалось. Собрав со стола пустые миски и ложки, я не вызвала никакого интереса у женщин, обсуждавших ближайшее меню. Я нашла миску побольше, наложила из котелка кашу, в полотенце завернула свежего хлеба, четыре ложки, а в кувшин налила остывающего чая. Быстро миновав пятачок перед кухней, пробежала к стене склада и вдоль него заспешила к нужным воротам. Постучала ногой, как договаривались, и зашептала: – Отпирайте, пока меня никто не увидел! За воротами возникла возня и шепотки. Судя по всему, часть моих питомцев не очень-то хотели довериться и встретиться со мной так близко. – Ну и сидите голодом, – уже громче сказала я и замерла. За дверью щёлкнуло, и она отворилась сантиметров на десять. В щель просунулась рука. – Ну уж нет, – я поставила ногу в притвор и, бедром подвинув воротину, прошла внутрь. В воздухе, освещаемая лучиками солнца из окна, висела пыль. Блестела, переливаясь невидимыми глазу гранями, придавая этому сараю какой-то флер волшебства. Из-за огромного ящика торчала белокурая, но грязная, растрёпанная голова. И те самые голубые глаза. – Выходите, бить вас не будут… сегодня, – прошептала я и водрузила принесённый хабар на ящик, тот самый, что я отметила в первый раз, с пятнами от парафина. – А кто боится? – светлая голова пропала на секунду, а потом из-за ящика вышел мальчик. За ним еще один, рыжеватый и грязный, как первый. Только потом, видимо поняв, что опасность им больше не грозит, из того же укрытия вышли двое старших. – Налетайте, грязнули, – я развернула полотенце с хлебом и ложками, а голубоглазый бросился к воротам, чтобы закрыть их изнутри. – Горячая, мужики! – довольно протянул рыжий, съев первую ложку каши и от удовольствия закрыв глаза. – Как у мамки из печи… Они ели молча, торопясь, отталкивая друг друга от миски, жадно кусая хлеб, фыркая и хлюпая сопливыми носами, но не забывая стрелять в мою сторону белками глаз, хорошо заметными на грязных лицах. А я, делая вид, что осматриваюсь, разглядывала одного за другим. Пара малышей были тощими и почти прозрачными. И хоть совершенно непохожими друг на друга размерами, уровнем загрязнённости и лохматости казались близнецами. Первый – светлый, синеглазый, с тонкими, но так красиво очерченными, словно нарисованными губами, что мне показалось: отмой его, и перед тобой тут же предстанет ангелок с картины. Второй – рыжеватый. Да, именно рыжеватый. Не рыжий, как ржавчина, а светлый, жёлтый. Такие, стоит им попасть под первое летнее солнце, выгорают, становятся пшеничными. Зеленоватые глаза, нос пуговкой и полные девичьи губы, которые жадно облизывает язык после каждой очередной ложки. – Чаво? Нравлюся? – спросил рыжий, когда мы встретились с ним глазами. – Я Мишута! – важно заявил пацан и сделал серьезное, взрослое, видимо, на его взгляд, мужское лицо. – Ешь, Мишута, а то старшие вон какими ложками загребают, – еле сдержав смех, ответила я и отвела взгляд. Рваные рубахи под слоями каких-то то ли кафтанов, то ли пиджаков, штаны, завернутые вокруг талии раза два, растоптанные и кое-где дырявые валенки на ногах – набор одежды каждого из них. Словно одевались они на одной помойке. Но… помоек здесь еще не было. Неужели так обносились? – Ну, тётенька, говори свои условия, – голос одного из старших, уже ломающийся, хамоватый, но все еще детский, тонкий, прервал мои мысли. – Сначала расскажи о себе, – уверенно ответила я и посмотрела, наконец, в лицо одного из старших. Седина пыли скрывала темные волосы, но не могла скрыть черных глаз. Выше моего плеча, тонкий, но жилистый, судя по запястью и торчащей шее. Сжатые надменно губы. – Я Андрейка. Больше нечего сказать, тётенька, – цыкнув, словно пытается убрать из зубов застрявшие волокна мяса, ответил паренек. – Лет тебе сколько? – не сдавалась я. – Нам с Ефимом по тринадцать, а этим шесть и семь, – мотнул головой сначала на сероглазого Ефима, потом на малявок Андрей. Судя по тому, что остальные благосклонно отнеслись к его словам, был он в этом коллективе главным. Ну или, как минимум, уважаемой персоной. – Откуда вы? – стараясь не разглядывать Ефима, облизывающего ложку, а потом пальцем собирающего со дна миски и сунувшего в рот палец, спросила я. – Откуда надо, как говорится, тётенька, – ответил осмелевший и неожиданно икнувший от сухомятки Мишутка. – В кувшине чай. Нечего было так торопиться. Запивать надо, соколики, – я подвинула к нему кувшин. Тот благосклонно напился через край, отдышался и подвинул кувшин к синеглазому. – А тебя как звать? – поинтересовалась я у мальчика с глазами цвета летнего, набравшего уже лазури неба. – А я Константин Абрамыч! – важно заявил мальчик с ангельской внешностью, напившись из кувшина. – О! Важная птица, видать, ты Константин Абрамыч? – хохотнув, ответила я. – Важная – не важная, а отчество имею и горжусь им, значица! – голосом действительно гордого и важного, хоть и маленького человека заявил Костя. – Значит так, соколики, – я прошлась мимо них по узкому проходу, стараясь рассмотреть «гнездо», в котором они прятались. – Первое, что я хочу знать: откуда вы и где ваши родители. Второе: как сюда попали. Только честно. Вреда вам не планирую, а только хочу помочь. Хозяин тут хороший, но вранья не терпит. Так что коли узнает, что вас прячу, сама полечу отсюда, как фанера над Парижем. – Значит, ты тутачки не барская девка? – важно, с интересом, но и не без скабрезной нотки спросил Мишаня. Я моментально вскипела, но заставила себя успокоиться. – У барина нет девок. А я тут работаю… – Видел я, как ты хаботаешь… мотаешься туда-сюда, да хвохаешь лежишь. Толку от тебя, как о блохастой собаки: только еду пехеводить. Даже не знаю, как ума хватило нас найти, – перебил меня Ефим, который до этого молчал, и я посчитала его самым скромным. Он картавил и совсем этого не стеснялся. После каждого сказанного слова смотрел на  Андрейку, словно ловя в его взгляде поддержку, а еще удивление от хорошо подобранных оскорблений в мою сторону. – А ты всех, кто тебя накормил, укусить стараешься? – с улыбкой спросила я. Вроде я плохого тебе не сделала. На кого так обижен? Ефим надулся и зыркнул на меня из-под пыльных бровей – понял, что со мной в словесном мастерстве мериться без толку. – Пошла я пока. А вы… – Обед тоже принесёшь? Вчера мясом пахло так, что шкелет чуть пузо не обнял, – перебил меня Мишутка. – Обед не обещаю, а вот ужин точно принесу. А вы пока подумайте над своими языками. Я просила о себе рассказать, а не меня обсуждать. Ужин дам только после того, как о вас буду знать, – я собрала в полотенце ложки, но потом подумала и оставила сверток на ящике, забрала миску и кувшин. – Лады, тётенька, мы пока придумаем, чего тебе говорить, – хохотнул Андрейка. – А я вранье чую, как собака. Так что не старайтесь, – хмыкнув, ответила я и отперла ворота.