Глава 60

Ужинали в этот вечер без хозяев. Нюра споро подготовила два подноса и велела студентам отнести в кабинет, где прислуга накрывала стол. Я успела переодеться. Дождь лил безустанно и, видимо, планировал задержаться на всю ночь. А мне и радость: от полива капусты все уже совершенно устали. Как опускалось солнце, у нас только и было работы: носить воду и лить, лить в бездонно принимающую воду землю, ковш за ковшом. К слову, куст Вересова все еще обитал в теплице, и теперь Никифор ежеутренне его притенял, поливал теплой водой, как велел учёный, и, кажется, даже беседовал с ним. Никифора тоже видно не было, и мне становилось беспокойно. Наша баня к вечеру, то ли из-за дождя, то ли благодаря моим молитвам, опустела. Я надеялась, что хоть сегодня минет меня немилость Вересова. Варвара пришла ужинать после студентов. Тяжело вздохнула. Потом молча съела предложенную Дуней кашу с мясом. С чаем умяла кусок вишневого пирога и заговорила, когда мы остались втроём: – Больше никакой помощи от царя-батюшки не будет. На полном обеспечении собственном теперь. А это ведь ежемесячно по две, а то и по три сотни рубликов надобно, – она покачала головой, продолжая вертеть в руках пустую кружку. – Да нам чичас не страшно, с Еленкой-то! Гляди, как народ пошёл, а зима придёт, так они тута жить в ейных банях будут! – хмыкнув и махнув рукой, словно проблема-то мизерная, сразу ответила Дуня. – Кирилл-то Иваныч в курсе, что здесь бани? – Варя перевела взгляд на меня. – Ты думаешь, он теперь против будет? Май, июнь живём на эти деньги, Варя. Что он здесь надеялся найти? Какой бы Дуня ему ужин сейчас принесла? На кого он вас оставил, когда в путь-дорогу собрался? Ты же знаешь, что я права. И хватит делать вид, что он ребёнок. Сам должен понимать. Иначе на полянке останется, – выпалила я, понимая, что разговаривать, делая вид, будто никто ничего не понимает, глупо. – Так всё, Елена… – пробормотала Варвара, и ее залихватский было голос притих. – Лучше расскажи, что он вообще делать собирается? – спросила я. – Работать пока. А осенью распустит всех, – Варя снова «включила» полудетский, полустарушечий голосок, который, на её взгляд, наверное, максимально передавал всю беспомощность хозяина. – Понятно, что ничего не понятно, – сделала я вывод. Встала, вынула из кармана бумажные купюры, собранные в бане вчера и сегодня до дождя. – Запиши. Мне не для отчёта, а чтобы понимать, приносит прибыль или за еду одну работаем. Я спать. Завтра, чую, самое «веселье» и начнётся. – Не бойся, Еленушка. У тебя теперь, окромя меня, вон какой козырь в рукаве, – Варя подняла палец и указала в потолок, что указывало на тех, кто живет выше. Я поймала ее улыбку и улыбнулась сама. Рада была уже тому, что меня за это не ругают. – Спасибо тебе, Варвара, и тебе, Дуняша, – подошла к ним сзади и приобняла, наклонив головы женщин друг к другу. – Сестёр у меня никогда не было, а тут сразу две! Ранним утром, как уже принято здесь, разбудил меня стук в окно. Еле начавший пробиваться сквозь мглу дождя утренний свет осветил часы. Пять утра. – Может, мне теперь и вовсе спать не ложиться? – недовольно пробурчала я, протирая глаза. Под окном стояли трое. Лило безбожно, но я все равно легко распознала своих «соколят». Но среди них не было Кости! – Чего? – осторожно спросила я, приоткрыв створку. Дохнуло сыростью, холодом и запахом влажной земли. – Костю на базаре поймали, – прошептал Андрейка. – На базаре? – я не понимала спросонья ни черта. – На базаре! Вечером мы на прогулку вышли, значится… – затянул Мишутка. – Короче, давайте, – я поверх ночнушки натянула платье, с трудом застегнула, осмотрелась и нашла плащ. Обулась и указала, мол, иду к центральному входу. Мокрая до нитки троица ожидала на лестнице под козырьком. Я вышла и затянула их внутрь. Лужа с них натекла моментально. – Шепотом и по делу! Рассказывайте! – приказала я. – В опчем он не виноват! – начал решительно Ефим. – Вчера вечером, когда гуляли, он заметил, что мужичонка один спёр у старика кошель. И сказал нам Костя, что у этого лиходея тоже украдёт и незаметно деду вернёт. Хотел доброе дело сделать. Чтоб не хвалиться, а чтобы, значит, апостол Пётр ему дорогу в Рай приготовил. – Та-ак! – протянула я и дёрнула Ефима за плечо. – Ну, он кошель-то у вора своровал, а тот за им погнался. И прямо у ворот заявил, что коли сам не принесёт на базар до утра, то он сюда утром человека “в чистом” отправит и велит барина нас проверить. А вокруг, мол, своих поставит, шоб мы не убёгли. – И он ночью решил идти на базар? – у меня застыла в жилах кровь. – Да. Сказал, мол, вся тяжесть его преступления на твои плечи ляжет, тётенька. А ты и так натерпелася с нами, – подтвердил Мишутка. – И вы его отпустили? – мозг работал как часы, выбирая варианты действия. – Дык мы пошли за ним тихонько, а Мишутку дома оставили. Ежели Трофимка проснётся, штоб наплёл, что мы в саду кузнечиков ловим, – Андрей трясся от холода или от страха: зуб на зуб уже не попадал. – Кузнечиков? Ночью? В дождь? – я говорила что-то, а сама вспоминала, остались ли у меня деньги на извозчика. И где его искать сейчас. – Мы, значит, к базару пришли, а те там, в пивной сидят. В общем, так и не вышел из нее Костя, – тяжело вздохнул Ефим. – Хоть бы одного кого оставили там! А второй бежал за мной! Или городничего бы нашли! – не унималась я, стремительно направившись к воротам. – Мы с тобой! – все трое зашептались. – Нет, Мишутка. Эти лбы пусть идут, а ты тихохонько Трофима буди! И веди на базар! Понял? – я встряхнула парнишку, как грушу. – Понял, побёг! – вырвался он и тут же пропал за углом дома. – Открывай, – прошептала я Андрейке, и тот, помявшись, достал из кармана ключ к калитке. – Думали, не знаю, что он у вас есть?! – Пешком если, то тоже недолго. Мы дворами знаем. Да там дом ещё брошенный есть. Мимо него напрямки можно, без извозчика, – Андрей набрался смелости и, как только мы вышли, помчался впереди, показывая короткий путь. – Вон, гляди, за нами едет. Коляска! – радостный Ефим поднял руку и свистнул. Я бежала метрах в ста за мальчишками, но коляска остановилась возле меня. – До базара довези, дядя, – возвращаясь ко мне, крикнул Андрейка. Но в это время извозчик и еще один мужчина, выскочивший из-под темной раскрытой крыши коляски, схватили меня и, как пушинку, закинули внутрь. Я видела, как ребятишки замерли, словно окаменели, и, не понимая, что произошло, бросились бежать следом, только когда мы проехали мимо них. – Трофиму расскажите и Николаю! – успела прокричать я, и мне зажали рот. Потом накинули сверху то ли одеяло, то ли огромную толстую тряпищу. Тот, кто меня держал, приказал гнать. Конечно, я билась. И ногами, и руками, но быстро устала и замёрзла, потому что плащ свернулся жгутом за спиной. Мужик этот приноровился и усадил меня на колени, крепко обхватив сзади. А ногами прижал мои ноги к лавочке. Мне казалось, мы едем уже не меньше трех часов. Коляска съехала на грунтовку, а потом и вовсе под колёсами я услышала чавканье грязи. – Отпусти. Мне больно уже. Да и у тебя руки устали. Сними тряпку. Обещаю, что не стану вырываться, – пробубнила я, трясясь от холода. Голые ноги, мокрые и замерзшие, тряслись и болели оттого, что на них давили здоровенные, похожие на столбы, ножищи. Мужик хватку ослабил, а потом пересадил меня на лавку, одернул одеяло, чтобы закрыть колени. Стало чуточку теплее. А ещё появилась уверенность, что убивать меня не собираются. Раз переживают, чтобы не замёрзла! Прислушалась я, когда услышала рёв коров и колокольчики, раздающиеся то тут, то там. Ещё примерно через полчаса мы съехали на относительно утрамбованную дорогу, а затем колёса ровно застучали или по камню, или по хорошо утрамбованной каменной крошке, которой засыпали некоторые улицы. – Хвала Господу нашему, хвала! – услышала я перед тем, как с меня скинули этот чёртов покров. – И тебе не хворать, тётушка, – процедила я сквозь зубы. Игуменья стояла посреди большого, обнесённого деревянным частоколом двора. Люди вокруг, как были, с вёдрами или вилами, кланялись ей. А она простирала руки куда-то к небу, где её Бог, как она считала, приложил все силы, чтобы лишить меня нормальной жизни. – Неужели с везением покончено? – не переживая, что услышат двое, которые стаскивали сейчас на землю, зло спросила я. Наверное, у того же, кому возносила благодарность моя милейшая тётка.