Глава 11

— Самогон. Это такая деревенская валюта. Одинокой женщине сложно содержать такой большой огород, а соседские мужики на многое способны за бутылку этого пойла. Рецепт бабушки Ануш, пробирает до печенок.

— Ты не одинокая женщина, — напомнил Антон.

Он перебирал носками цветные половики, ступая аккуратно, как будто по тонкому льду.

На кухне запах стал резче, даже открытые окна не помогали.

— Не представляю себе Алешу, копающего картошку или окучивающего землю, — фыркнула я. — Садись сюда, ешь малину. Налить тебе холодного молока? Хочешь окрошки? У меня очень вкусный хлебный квас.

— Все хочу, и молоко, и малину, и окрошку. Я еще не обедал. Так почему ты прикидываешься больной? Так не хочется идти вечером на день рождения?

— Слишком много жен, — кивнула я, ныряя в холодильник. — И у каждой ко мне собственный счет. Римма уверена, что я не подхожу Алеше. Лиза сердится, что я не помогла с Ариной. Саша думает, что Алеша ушел от нее из-за меня.

— Не имеет значения, как они к тебе относятся. Просто надень что-то красивое и улыбайся.

— Не хочу, — я налила в тарелку ледяного кваса, зависла в поисках горчицы. — Так что не выдавай меня, пожалуйста. И почему ты вообще здесь появился? Не мог отказать брату?

— Мне было недалеко. И несложно.

Не глядя на него, я расставляла посуду, подавала приборы.

Ему недалеко и несложно, а мне — неудобно и неловко от этого визита вежливости, от витаминов и апельсинов. Антон на моей кухне казался чем-то совершенно неприличным, как будто сидел тут голышом, томно обмахиваясь фиговым листом.

За последние недели я мысленно вела с ним бесконечные диалоги, задавая вопросы и придумывая ответы. Я как бы сочинила себе этого человека с нуля таким, на что моей фантазии хватило. Вряд ли образ настоящего Антона и вымышленного сильно совпадали, и что с этим делать — я понятия не имела. Только избегать его всеми силами, но как избегать собственного гостя? Будет странно, если я сейчас запрусь в подвале, правда?

— Предлагаешь мне обмануть брата? И ради чего? — поинтересовался Антон.

«Какая разница, когда начинать его обманывать», — на этот раз я успела удержать очередную бестактность на кончике языка. Не лопухнулась. Хотя бы не сразу.

— А какая тебе выгода, если ты скажешь правду: твоя жена — симулянтка? Алеша только огорчится, в его идеальном мире все его женщины дружат друг с другом.

— Я просто не люблю вранья на пустом месте.

— Ну, я та еще врушка.

— Еще бы — с твоей-то профессией.

Я едва не уронила кружку молока от возмущения, но справилась, аккуратно поставила ее на стол.

— Сейчас вернусь, — произнесла холодно.

Стуча пятками, понеслась в зал, где принимала клиентов. Схватила первую попавшуюся колоду, кажется, потрепанного Уэйта, вернулась на кухню.

— Даже не вздумай, — рассердился Антон, когда я плюхнулась на стул напротив него и достала карты.

— Ешь молча, — распорядилась я, — и слушай молча.

Он с великим сожалением отодвинул от себя окрошку. Проводил ее голодным и несчастным взглядом, вскинул на меня злые глаза.

Демонстративный, упрямый.

Вся фальшивая плюшевость сползла в эту минуту, он больше не выглядел как уставший помятый чиновник, клинки-мечи ощетинились острыми лезвиями.

— Мирослава, я терпеть не могу всю эту эзотерику, — ух, сколько нервов звенело в его голосе.

Кажется, на полном серьезе я его бесила сейчас.

— Ничего, потерпишь. Я тебя в свой дом не звала и не просила оскорблять мою профессию.

Я надеялась, что он встанет и уйдет.

И никогда не вернется.

Но он только скрестил руки на груди, неприязненно прищурившись.

— Ты просил не гадать на тебя, и я уважала твое желание, — карты летели из моих рук, рубашкой вверх, картинками вниз, — но ты обвинил меня в мошенничестве. В том, что я обманываю своих клиентов. Стоит ли мне это терпеть или перевернуть расклад?

— И что ты надеешься там увидеть? — криво усмехнулся он.

— Твою личную жизнь, разумеется. Что еще мне смотреть?

— Вперед, если тебе так хочется мне что-то там доказать.

— Не хочется. Но ты вывел меня из…

Я начала переворачивать карты и замолчала.

Пятерка мечей — подлость, ссоры, предательства.

Перевернутая королева пентаклей — жадная и алчная особа с пунктиком на контроле. Сюда же пятерка пентаклей — общая беда, одиночество вдвоем, любовь для бедных.

Башня — крах. Десятка мечей — крах и страдания. Драма. Драма. Драма.

Ох ты же милый мой, что за несчастливую и злосчастную любовь ты для себя выбрал?

Десятка жезлов — ноша, которую невозможно тяжело нести, но и не бросить никак.

И ни одной масти кубков, отвечающей за чувства. Сплошь обязательства и упреки.

— Прости, — пролепетала я, судорожно собирая карты, — ты прав. Твоя личная жизнь — совершенно не мое дело. Почему наши встречи всегда заканчиваются тем, что я извиняюсь?

Его взгляд был тяжелым, таким тяжелым, что мне снова захотелось в подвал.

Потом Антон резко отвернулся.

Я собрала колоду и засунула ее в карман старенького сарафана.

— Ешь, — попросила жалобно, — окрошка согреется и станет невкусной.

Пахло самогоном. Капало им же.

У Антона на щеке было три крохотных родинки.

У Алеши – точеные черты лица, он напоминал то стареющего Алена Делона, то кого-то еще французского, изысканного.

Антон казался похожим на шведа, а может, на чеха. Простоватый. Ничего выдающегося вроде бы, но я смотрела — и не могла насмотреться.

Как странно.

Это потому, что я знаю наши отношения наперед, или наши отношения сложатся такими, потому что я про них знаю?

Можно ли впечатлиться человеком авансом?

Наш мозг — суровая штука. От него и не таких вывертов приходится ожидать.

Антон взял ложку и молча вернулся к окрошке.

Он ел с видом грузчика, которому все равно, что закинуть себе в рот. Как будто он так устал от тяжелой работы, что был не в состоянии получить удовольствие.

— Все пройдет, — тихо сказала я, — а хорошая еда всегда утешит. Хочешь, я соберу для тебя ежевики? Она у меня сладкая.

— Не говори со мной так, как будто я смертельно болен, — угрюмо попросил он.

— Прости.

— И перестань извиняться. Я понимаю, что сам тебя спровоцировал.

— Я с ранних лет слышу про то, что обманщица. Мне пора бы научиться не принимать все это близко к сердцу.

Тут он легко улыбнулся, оттаивая, и я заулыбалась тоже.

Непроизвольно.

Как глупое зеркало.

— Мне бы хотелось, — сказал Антон, — чтобы ты надела очередное неожиданное платье и затмила всех на сегодняшней вечеринке. Я никогда не могу угадать, какой ты мне встретишься в следующий раз. Сейчас, в сарафане и с косичкой, ты похожа на девочку.

— Девочку-самогонщицу, — хихикнула я. — Хорошо. Ладно.

— Правда пойдешь? — отчего-то удивился он.

— Пойду, раз тебе этого хочется.

Его улыбка никуда не исчезла — но глаза стали серьезными. Настороженными.

Что?

Опять?

Я снова сделала что-то не то?

Почему с людьми так сложно? Никогда не знаешь, как правильно и не правильно.

Ты вроде как ведешь себя вежливо и прилично, а получаешь вот такие взгляды, будто начала тикать.

Внимание! Это Мирослава! И она вот-вот взорвется. Хорошо бы вам лечь на пол и прикрыть голову руками.

— Я не знаю, что ты там увидела и что себе вообразила, раз стала такой предупредительной, — фальшиво-беззаботно сказал Антон, — но со мной все просто отлично.

— Конечно.

Обязательно когда-нибудь будет.

Не очень скоро. Потому что поверх перевернутой дамы пентаклей танком пройдусь и я.

Бедный Антон. Его ждут по-настоящему тяжелые времена. Куда там будничным пятеркам и десяткам. У нас-то сплошь великие арканы.

Нынешние токсичные со всех сторон отношения покажутся ему детской забавой.

И так мне снова нас стало жалко, его больше, себя меньше, что я едва не заревела.

Торопливо вскочила, отвернулась к самогонному аппарату, следя за капельками дистиллята.

Поправила без всякого смысла термометр.

— Это уже вторая перегонка. Продукт получится чистым, как слеза. Потом я буду настаивать его на орешках и ягодах. Хочешь попробовать? У меня огромные запасы выпивки.

— Я за рулем.

— Заберешь с собой. Подожди, я принесу.

— Оставь. В следующий раз приеду на такси, здесь все равно с парковками туго.

— Не приезжай, — вырвалось у меня. — Не надо.

— Мирослава, — я услышала, что он отодвинул стул.

Поднялся, наверное. Не собирается же он подойти ко мне ближе?

Обнять со спины, обжечь дыханием мое ухо.

Волоски на руках встали дыбом.

Позвоночник сковало холодом.

Я торопливо обернулась.

Антон подошел к раковине и принялся мыть пустую тарелку.

— Ты не слишком-то гостеприимна, — беззлобно заметил он. — Как можно так бессовестно давать от ворот поворот родственнику?

— Разве я похожа на человека, который любит родню? — переводя дыхание, буркнула я.

Получилось враждебно.

Антон поставил тарелку на сушилку.

— По крайней мере, ты была достаточно добра, чтобы накормить голодного родственника. Было очень вкусно, спасибо, — сама вежливость, вы только посмотрите на него.

Осталось только забраться на табурет и провозгласить «спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам».

— Это просто я надышалась парами алкоголя и потеряла бдительность… Ты приведешь ее на Алешин день рождения?

Он сразу понял, о ком я. Но сделал вид, что нет.

— Кого? — спросил равнодушно.

— Ту женщину, которая истрепала тебе все нервы.

— Понятия не имею, о ком ты говоришь.

— Ну разумеется, имеешь.

Антон закинул в рот ягоду малину.

— Что же, спасибо за обед. Я, пожалуй, поеду.

— Почему ты не знакомишь ее с братом?

В меня как будто бес вселился.

В самом деле.

Он-то навещает Алешиных жен, когда ему вздумается.

А сам, а сам!

— Потому что не терплю конкуренции, — отрезал Антон, направляясь в коридор.

Я последовала за ним.

— Ты думаешь, что она увидит Алешу и решит, что выбрала не того брата?

— Не хотелось бы выяснять это опытным путем.

— У тебя детские комплексы или что?

— Мирослава, — он был вынужден остановиться, чтобы обуться.

Я крутилась рядом, заглядывая ему в лицо. Он крутился, чтобы не дать мне такой возможности.

Странная возня между тапочками и ботинками, если хотите знать.

Запах самогонки.

Вкус карамельки во рту от моего имени на его губах.

Туалетная вода древесно-кожаного семейства.

Плотная ткань его лацканов под моими ладонями.

Поймала.

Загнала в угол.

Смотрела близко-близко, глаза в глаза.

Такие… очень светлого серого цвета с темными прожилками.

— Мирослава, — он смиренно стоял, не двигался. Губы иронично кривились. Мимические морщинки, будто живые, все время складывались в новый рисунок. — Я же знаю, какое произвожу впечатление, и какое — Леха.

— Будет женщина, которая выберет тебя, а не Леху, —прошептала едва слышно.

Он зажмурился, как от вспышки.

Я отступила.

Дышать было больно.

— У меня только один вопрос, — с трудом выговорила я, возвращаясь в ту реальность, в которой я убегала от неприятностей, а не неслась им навстречу со скоростью взбесившегося паровоза. — Как объяснить мое внезапное выздоровление Алеше?

Антон засмеялся, по-прежнему не открывая глаз.

— Ты же врушка, соври что-нибудь.

Как же мне хотелось поцеловать его в эту минуту, вы бы только знали.

Но бабушка меня воспитывала иначе.

Для разнообразия я сказала Алеше правду.

Что испугалась всех его бывших.

— Дурочка, — развеселился он, — ты моя любимая девочка, что ты вообразила себе! Но я рад, что ты здорова, и рад, что ты приедешь. Кстати, ты помнишь, что это костюмированная вечеринка? Придумаешь, что надеть?

Алеша питал слабость к маскарадам и переодеваниям.

— Придумаю. И зря ты гонял Антона ко мне с апельсинами.

— Вы поругались? Я его еле уговорил проведать тебя.

— Просто ты достал его своими женами.

Еле уговорил?

Ах, что вы говорите.

Значит, напрасно мне тут Антон заливал про родственные связи.

Он все понимал куда больше, чем показывал.

Я завершила перегонку, аккуратно помыла самогонный аппарат и убрала его в кладовку.

Слопала миску малины, к которой почти не прикоснулся Антон.

Воображала себе, какие на вкус его губы.

Мое воображение кружило меня в будоражащем вальсе.

Наташа Ростова, собирающаяся на первый бал, не меньше.

Засуетившись, я бросилась в бабушкину комнату, где стояли бесконечные тома русской классики.

Моя бабушка не умела ни шить, ни готовить, зато запойно читала.

Бабушка Ануш не прочла в своей жизни ни одной толстой книжки, зато умела все на свете.

Две идеальные старушки, которые превратили меня в чокнутую девицу.

Листая тома «Войны и мира», я спросила себя: почему бы просто не погуглить? Но это было совсем не то!

Вот: «Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня – были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque».

Дымковое платье на розовых чехлах с розанами в корсаже?

Нет, тут нужна тяжелая артиллерия.

Я помчалась снова на кухню, схватилась за телефон.

— Роза Наумовна, милая моя, мне очень нужно платье Наташи Ростовой! Ну вы же ставили хоть когда-то «Войну и мир»?

Костюмерша Алешиного театра только крякнула, заслышав такое.

— Мирослава, голубушка, но это вам в оперный надо.

— Да не знаю я никого в оперном, а у Алеши сегодня день рождения!

— Ах ты батюшки, ну что за фантазии! Подождите, я вам перезвоню.

В ожидании звонка я трижды намылила себя, оттирая запах самогона, въевшийся под кожу. И выскочила из душа как ошпаренная, заслышав трель телефона.

— Мирослава, мчите в оперный, вас там ждут. И быстрее, у них представление вечером, не до вас станет, — деловито сообщила Роза Наумовна.

Я рассыпалась в благодарностях, уже заказывая такси из приложения.

В оперном меня действительно ждала круглая барышня, сама похожая на диву.

Она схватила меня в охапку и потащила в пыльное закулисье, где топорщились парча и перья, воздушным облаком висели пачки балерин, пахло затхлостью и искусством.

— Имейте в виду, — тараторила она, — что «Ростова» уже семь лет в архиве, я вообще не уверена, что реквизит еще моль не сожрала. Будете пахнуть нафталином, тут ничего не поделать. Предупредили бы заранее, я бы хоть проветрила платье. А «Иоланта» вам не подойдет, тоже красивое? И такая трогательная… Осторожно, шпаги из «Бержерака»… Я, к слову, видела вашего мужа в «Дяде Ване». Ну почему он не взялся за Астрова?

— Вот, — подхватила я, восторженно глазея по сторонам, — и я ему говорила. Из Алеши получился бы потрясающий Астров, на пике безнадежной страсти и страданий.

— Сюда, — мы пробрались сквозь ворох цыганских юбок и наконец добрались до стойки с чехлами. — Ростова, Ростова, первый бал, первый бал, — бормотала моя дива, перебирая чехлы. — Даже не знаю, что делать с грудью. У Богичевой-то грудь, на нее же кроилось. А у вас что?

— Затянем как-нибудь? — спросила я с робкой надеждой. — Велико — не мало.

— Вы и правда чем-то похожи на Наташу, одна фактура. Вот оно.

Она осторожно извлекла из чехла розовый шелк в белой дымке.

Частенько театральные наряды шились абы из чего, издалека все равно не видно, лишь бы блестело. Но это платье было что надо платье.

С розанами в корсаже, чин по чину.

Я завизжала, разогнав по углам пыль.

Дива рассмеялась и увлекла меня в гримерку.

Затягивать и сооружать a la grecque, что бы это ни значило.

Алеша отмечал день рождения с размахом.

Он вообще любил всякие праздники, шампанское и восхваления.

Очень жалел, что скоморохи вышли из моды.

Я прибыла с легким опозданием — платье все-таки пришлось подгонять в груди, вариант запихать в лифчик носки я сочла оскорбительным. Хотелось верить, что сырая поспешная наметка продержится до конца вечера.

Туфли у меня были свои — светлые лодочки почти без каблуков. Украшения — бабушкины, она была еще той кокеткой.

На голове косы с локонами.

Сложно сказать, выглядела я красивой или нелепой.

Нелепо-красивой? Красиво-нелепой?

Кого волнуют эти условности, если настроение было похожим на пузырьки шампанского.

Толкнув двери ресторана, я не сразу решилась зайти в зал, а потом рассмеялась, увидев мужа.

Он был в сюртуке, не совсем по эпохе, но вполне подходяще. Что-то среднее между Петром Первым и Алешей Корсаком. Кажется, что-то из Фонвизина, а может и Островского.

На его фоне я не казалась такой уж дурочкой.

Большая часть гостей не стала себя утруждать — костюмы и вечерние платья, без всякой театральщины.

Антон стоял в углу в той же одежде, что и приезжал ко мне днем.

На его локте висела жена номер три, интеллектуалка Саша, что-то энергично вещавшая. Он слушал ее с пресным видом.

Римма Викторовна блистала в белом одеянии, похожем на тогу. Ее сопровождал довольно молодой красавчик — кажется, он был за рулем в тот раз, когда она меня подвозила. Поклонник? Любовник?

Роза Наумовна, костюмерша, шушукалась с бойкой старушкой, отвечавшей за реквизит. Увидев меня, обе театральные деятельницы округлили глаза и зашушукались еще бодрее.

Алеша просиял улыбкой.

Ослепительный.

— Мирослава! — провозгласил он громко. — Королева души моей!

Ох, милый мой, не для тебя эта роза цветет.

И благоухает нафталином.