Глава 22

Кутаясь в пеструю шаль, я ловила расплывчатые отражения в окне. Женщина, с перекинутой через плечо длинной косой, — это я. Тень, маячившая в глубине комнаты — Антон.

После того, как возня с дверным замком закончилась, а мастер ушел, Антон попросил разрешения осмотреть дом, прежде он дальше кухни и не ходил особо. На самом деле осматривать тут было нечего — две спальни, моя и бабушкина, да бывшая гостиная, где я нынче принимала клиентов. Ну и всякие кладовочки, закуточки и клетушки непонятного назначения.

Прямо сейчас он бродил по комнате для клиентов, разглядывая традиционную мордовскую вышивку на стенах, свечи, красный бархат и рукодельные пестрые половики.

— Неужели люди действительно платят за это?

Оглянувшись, я увидела, как Антон тянется к колоде на столе.

— Не трогай, — я торопливо подошла к нему, накрыла карты ладонью. — Не люблю, когда к ним прикасаются другие. Здесь, — я протанцевала пальцами по рубашке, — ответы на все мои вопросы, и ты даже не представляешь себе, чего мне стоит не заглядывать в них каждую минуту. В подростковом возрасте я вообще не принимала никаких решений, не посоветовавшись сначала с картами. Но потом… Потом стала с осторожностью гадать самой себе, ведь все равно ты не можешь его изменить. Не всегда можешь, — поправилась задумчиво, поймав внимательный взгляд Антона. — Когда заболела бабушка, я заранее знала, чем это закончится, понимаешь? Знала! Каждый день в больнице, когда я слушала назначения врачей, смотрела, как ей делают уколы и ставят капельницы, я понимала, что ничего не поможет. И все равно во мне жила глупая, слепая надежда. Сегодня мне все время хочется разложить карты на тебя, но в последний раз я увидела столько гадостей в свой адрес, что это надолго выбило меня из колеи.

— Гадостей? — повторил Антон со сложной, непонятной интонацией. Как будто он смеялся надо мной, но в то же время и соглашался. — Ты ведь всегда можешь спросить меня напрямик. Я скажу тебе все, что думаю.

— И что ты думаешь?

— Что ты очень жестока.

И снова — двойственное впечатление. В его голосе не было осуждения или злости, возможно, смирение.

— Жестока, — повторила я, шагнула к нему и прижала руку к его горлу. Не давила, просто хотела поймать слова на ощупь. Осязать, как он будет глотать свои чувства.

Антон на мгновение прикрылся ресницами, давая себе передышку, а потом снова взглянул прямо на меня.

— Жестока и эгоистична, — упрямо сказал он. — Ради собственной прихоти ты делаешь все возможное, чтобы оставить меня без семьи.

— И каково это — быть чьей-то прихотью?

Он плавно снял мою руку со своего горла, поцеловал запястье, а потом по очереди — костяшки пальцев.

— Ты красива, — произнес он, не отнимая ладони от губ, — дикой и необузданной цыганской красотой. Меня завораживает и пугает твое сумасбродство. Ты просто делаешь, что хочешь и не переживаешь о последствиях. Иногда — все чаще и чаще — я поддаюсь твоим настроениям и тоже перестаю думать о том, к какой катастрофе мы несемся.

— А что, если я — твой протест? — я погладила его губы пальцем, обвела их контур, пробежалась легонько по вечерней щетине. — Что, если ты пытаешься послать всех к черту? Что, если на самом деле ты устал решать проблемы семьи и быть для всех удобной палочкой-выручалочкой?

— И каково это — быть чьем-то протестом? — с улыбкой спросил Антон.

— Я с ума схожу, когда ты теряешь самообладание. Твоя беспомощность делает меня всемогущей. Почему-то рядом с тобой мне хочется быть жестокой и эгоистичной. Как будто я имею на это право. Особенно потому, что я не имею на это права.

— Ты ведешь себя, как мой брат.

— Господи, надеюсь, что он так не делает, — вырвалось у меня. От возмущения я схватила Антона за галстук, притянула к себе и поцеловала. Он отозвался с готовностью, без малейшей заминки.

Если короли мечей принимают какое-то решение, то больше не сомневаются и не отступают.

Где-то там, в межзаборье, Антон поцеловал меня — сам! И больше не собирался терзать меня своими метаниями. Наверняка они все еще прятались в глубине его разума, но Антон не будет их демонстрировать, как и многие другие свои эмоции.

Вот почему он целовал меня с такой уверенностью, что я невольно отступала от его напора, пока не прижалась к стене. Мигом растеряла всю свою бойкость, занервничала и поняла, что доигралась. Нельзя бесконечно дергать тигра за хвост.

Весь мой ничтожный опыт тут оказался бессилен: Алеша был чересчур расслабленно-добродушным, чтобы я познала с ним и такие грани чувственности.

— Подожди, — поддавшись острой вспышке паники, шепнула я, слабо упираясь Антону в грудь, — дай мне минутку.

Он чуть отстранился, и только тогда я услышала, как тяжело он дышит, и увидела желание в его глазах — откровенное, прямолинейное. Я даже не знала, что так вообще бывает.

Это было прекрасно, волнующе и интимно, напряженно и оглушительно.

Два грешника и обманщика, мы могли хотя бы друг с другом быть честными.

Ни о чем больше не тревожась и ни о чем не думая, я сама провела по плечам Антона, снимая его пиджак. Сама развязала его галстук. Сама расстегнула пуговицы на рубашке.

Скажите мне, вы когда-нибудь хотели кого-то до боли? До стеснения в груди? До темноты в глазах? Вы знали, что возбуждение накатывает горячими волнами, отзываясь во всем теле, даже в темечке? Вы знали, что мужчина в твоих руках вызывает такое сильное стремление его раздеть? Знали, что мне будет нужно больше обнаженности под ладонями и губами?

Знали? А мне почему не сказали? Я ведь была уверена, что секс — это что-то приятно-милое, вроде массажа.

Я понятия не имела, что он бывает таким испепеляющим.

Как будто ты отдаешь все, что у тебя есть, а взамен получаешь все, что есть у Антона. Прямой обмен сущностями, без лукавства. Близость, после которой невозможно остаться прежней, потому что в тебе что-то безвозвратно изменилось.

Старая бабушкина шаль служила плохим одеялом, но в доме было тепло, а вязаные половики скрадывали прохладу деревянных половиц.

А ведь у меня была кровать, а ведь до нее было рукой подать, но здесь, на полу между рабочим столом и порогом, тоже оказалось весьма уютно.

— И как мне теперь принимать тут клиентов и не краснеть при этом? — задалась я риторическим вопросом, взирая на потолок.

Антон чуть повернул голову, которая приятной тяжестью давила мне на живот, чтобы посмотреть на меня. Чуть приглушенный свет настенных бра скрадывал его мимические морщины вокруг глаз и легкую седину в волосах, добавлял искорок в глаза.

— Я бы на твоем месте сменил стол, — с ухмылкой проговорил он.

Я закрыла глаза, чтобы отогнать удушливое смущение. О, да. Удивительно, какие крепкие столы клепали в прошлом веке.

Больше всего на свете я боялась, что Антон сейчас снова натянет на себя рубище холодности и отчужденности. Что заговорит об ошибке или обвинит меня в чем-нибудь.

Наверняка, его терзали самые разные мысли, а совесть грызла изо всех сил. Поцелуй Иуды закономерно завершился полным и подлым предательством. Но Антон больше не позволял себе перекладывать свою ношу на мои плечи. Каждому из нас предстояло сразиться с демонами вины самостоятельно. Может быть, утром. Может быть, на той неделе.

Но точно не сию минуту.

Пока царила ночь — тихая зимняя ночь на окраине. Где-то далеко брехала собака, вот и все, что было слышно.

— Я знала, что это произойдет, с первой нашей встречи, — пробормотала я. — Представь себе: невеста, ЗАГС, брат жениха, который тебе даже не нравится. И карты, которые не оставляют фантазии при трактовке.

— Так вот что это за мордовская традиция, по которой невеста должна поплакать в кустах, иначе не видать ей семейного счастья. Неудивительно, что ты была так взвинчена — только-только вышла замуж за красавчика Леху, как получила его зануду-брата в нагрузку.

Мне послышалась застарелая уязвленность в его словах, и я поспешно села, придерживая шаль на груди, склонилась над Антоном. Выбившиеся из косы пряди упали ему на лицо. Он слабо улыбнулся мне, но эта улыбка так и не коснулась его глаз.

— Ты всегда такой чопорный, такой спокойный, — сказала я, — прячешь очень много за этим фасадом. Двойственный, — вот что я подумала, как только увидела тебя. Фальшивый, — вот что я поняла, когда узнала тебя чуть ближе. Так интересно разглядывать все эти маски. Это может увлечь меня еще надолго, поэтому не называй себя больше занудой. И уж тем более не после того, что испытал этот стол.

Антон притянул меня ниже, к себе, целовал так долго, что я снова поплыла, оплавилась свечой, обернулась теплым воском.

Долгая вышла ночь, бесконечная, безраздельная. Но проснувшись утром в одиночестве, я запоздало задалась вопросом: а что же дальше?

На пятницу у Алеши и Риммы Викторовны была назначена премьера их спектакля для двух актеров. Я собиралась в театр с тяжелым сердцем, не зная, как теперь вообще смотреть в глаза мужу.

Казалось, по мне сразу всем будет понятно: перед вами — женщина, которая спит со своим деверем. Хуже обычной измены может быть только измена с членом семьи.

Прежде, чем выйти из дома, я долго сидела, опустив руки, перед зеркалом и разглядывала себя. В отражении была все та же Мирослава, и кто, кроме меня, мог заметить шальной, дурной блеск в самой глубине черных глаз?

Как бы то ни было, я ни о чем не жалела и не собиралась останавливаться.

Алеша был так увлечен постановкой, что заманил на нее всю семью. В маленьком зале мы были похожи на табор, разбивший кибитки в центре тесной улицы.

Интеллектуалка Саша пришла сразу после работы, уставшая и сонная. Бледная Лиза с дочерью Ариной снова находились в ссоре, и девочка висла на Антоне, сердито зыркая на мать. Олег со своей девушкой все время шушукались и хихикали.

Без своей новой подружки Риммы Викторовны я чувствовала себя неуверенно, а когда я чувствовала себя неуверенно, то становилась особенно непредсказуемой.

К счастью, у меня под рукой оказался моложавый любовник нашей богини, которого при первом знакомстве я приняла за жиголо. С огромным букетом в руках, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и моей компании обрадовался.

Я же всего лишь старалась держаться как можно дальше и от Алешиных бывших жен, и от его детей, да и от Антона тоже. Слишком свежи и горячи были разные бесстыжие воспоминания. Не спрашивайте, я все равно не в силах доверить бумаге все узоры, которые его язык начертал на моей коже.

Моего спутника на этот вечер звали Вадимом, и он оказался — тут я обомлела — директором детского сада. С этим бритым затылком и мускулами, и мощной челюстью он скорее походил на нарцисса-физкультурника.

— Батюшки, — воскликнула я, потрясенная таким откровением, — вам же поди воспиталки прохода не дают!

На нас оглядывались — уж очень громко у меня получилось.

Вадим застенчиво кивнул, чем сразу расположил меня к себе. Обожаю людей, которые чутко реагируют на заслуженные комплименты.

— А вы, Мирослава?

— Потомственная ведунья, — произнесла я с достоинством.

— А?

Я расхохоталась — так простодушно он на меня вытаращился.

Внешность обманчива.

Надо полагать, что в Римме Викторовне этот мужчина души не чаял. Интересно, а она-то как заинтересовалась человеком столь невысоких доходов? Я вспомнила роскошный автомобиль, на котором меня в образе бродяжки подобрали с трассы. Может, он сын миллионера?

— Мы с вами в одной лодке, Вадим, — доверительно проговорила я, понизив голос. — Сегодня наши вторые половины будут блистать на сцене, а потом ждать от нас восхвалений. Вы уже придумали цветистые эпитеты, которыми одарите богическую Римму?

— Богическую Римму? — он по-детски улыбнулся. — Да она же чистая сатана! — заверил меня Вадим восторженно, совсем не обидно.

Болтая, мы расположились с краю зрительного ряда. Высокой и широкой горой он прикрывал меня от остальной родни, что меня полностью устраивало.

Сегодня я не хотела привлекать к себе внимания — посмотрите только на это серое трикотажное платье с высоким горлом. Никаких украшений, ничего яркого.

Прозвенел третий звонок, свет в зале погас.

Я поудобнее устроилась в кресле, готовясь насладиться нашими талантливыми и великолепными артистами.

Ничто не предвещало в то мгновение, что этот вечер завершится грандиозным скандалом.