Глава 24

— Пантенол, — крикнула я и всех напугала. Алеша бестолково заметался по комнате, вспоминая, где у нас лекарства. Арина вытянула шею, разглядывая мою руку. Бесполезные люди.

Пришлось самой, еле удерживая близкие слезы, открыть шкаф, найти нужный флакон и запенить себя.

— Заинька, — пропел Алеша укоризненно, — ну что же так неаккуратно.

И почему раньше муж не бесил так сильно?

Злость плескалась во мне, так и норовя перелиться через края. Надо было срочно куда-то бежать, пока я совсем в ней не утонула.

— Что ж, не буду вам мешать, — сказала я торопливо, перешла в крохотную спальню, схватилась за колготки. Довольно сильный ожог болел и мешал. С колготками в руках я подняла телефон, валяющийся на кровати. Укусила себя за губу, сердясь за то, что творю, и написала Антону: «ты где».

— Уезжаешь? — Алеша заглянул в спальню.

— Побудете вдвоем. Время только для отца и дочери, все такое. Вы редко бываете вместе.

— Я хочу в кино, — громко объявила Арина, — и пиццу! И… что-нибудь еще, пока не придумала.

— Это же из дома выходить надо, — огорчился Алеша, который любил в редкие выходные окукливаться. Суббота оставалась единственным днем в неделе, когда он был ничем не занят. По воскресеньям, вторникам и четвергам он вел актерские курсы для детей и взрослых, первые днем, вторые вечером. По понедельникам, средам и пятницам у него шли спектакли. К тому же, режиссер накануне предупредил, что Алеша вот-вот приступит к репетициям в комедии о двоеженце. Словом, муж мой был ужасно занят, и все его занятия требовали огромной отдачи энергии. На дочь не хватало ни времени, ни сил.

Не хотела бы я, чтобы у меня был такой отец.

Если выбирать между никаким и периодическим, я выберу никакого.

Жадная девочка Мирослава, которой нужно или все, или ничего.

— Ладно, — пошла на попятную Арина, — давай смотреть кино дома, но закажи тогда пиццу и сыграй со мной в настолку.

— Договорились, — обрадовался Алеша, с удовольствием закутываясь поплотнее в свой халат.

Мой телефон хранил гробовое молчание.

Я написала снова: «не будешь отвечать? Серьезно?».

— Кому ты все время строчишь? — спросил Алеша.

— Клиентка в третий раз меняет время приема.

— Не церемонься с ней слишком сильно. Она либо ценит твои услуги, либо идет к черту, — посоветовал он и вернулся в зал, к Арине.

Послать к черту Антона, который совершенно точно не собирался даже начинать меня ценить, было бы хорошо. Да только я себя знала: у меня включился режим «хоть кол на голове теши». В этом режиме за борт летели правила приличия, здравый смысл и самоуважение.

— Так с кем там у Тохи свидание? — спросил Алеша. — С этой Инной?

Через открытую дверь все было прекрасно слышно.

— Ты что! С Инной давно уже все. Брата своего не знаешь? Он же никогда не меняет своих решений. Если Антон мне что-то обещает, то всегда-всегда это выполняет. Совсем не как ты, папочка. Может, тебя в капусте нашли? Может, ты приемный?

— Когда это я тебя обманывал? — неуверенно пробормотал Алеша.

— А кто клялся и божился, что придет на мой школьный спектакль? А кто потом не пришел?

— Ненавижу школьные спектакли. Беспомощность, помноженная на скуку.

Арина замолчала, явно расстроенная такой безжалостностью.

Уже переодевшись, я мельком глянула на себя в зеркало и обомлела — да в гроб краше кладут! Губы искусаны, под глазами круги, волосы всклокочены.

В лихорадочной спешке, которая требовала действий, пусть бессмысленных, но действий, так жалко было тратить время на всякие глупости, но я заставила себя замедлиться. Собрала гриву в хвост, воспользовалась помадой и пудрой. Я же так любила наряжаться и прихорашиваться, а сейчас это вызывало лишь раздражение.

Все потому, что мой телефон до сих пор хранил гробовое молчание.

В зале затевалась ссора — Арина требовала включить ей какой-то мультик, а Алеша настаивал на постановке театра «Глобус».

Бежать, быстрее бежать.

— Прости, — провожая меня, сказал Алеша, — дурацкие получились выходные. Вчера мы поссорились, а сегодня…

— Сам ты дурацкий! — завопила Арина с обидой.

Я выскочила за дверь с такой прытью, как будто за мной шайтаны гнались.

Пересчитывая ботинками ступеньки, набрала Антона.

Гудок. Гудок. Гудок.

Что я сделаю, если он так и не возьмет трубку?

Превращусь в Виряву, лесное чудище, с грудями, закинутыми за плечи, с волосами, волочащимися по полу, с острыми зубами, терзающими людей. Стану бродить по городу и подменивать младенцев в их колыбельках.

Самый страшный страх моего детства вышагнул из книжек с картинками и обрел плоть в темном подъезде. Я так перепугалась собственных фантазий, что крупно вздрогнула, услышав в мобильнике у уха:

— Мирослава?

— Ты где? — резко повторила я вопрос, который так и остался без ответа в переписке.

Пауза.

— «Мулен Руж», — ответил он странным, напряженным голосом.

Я отключилась, вышла на свет и стала заказывать такси в приложении.

Вот, значит, куда занесло тебя, милый мой.

Я-то думала, что такие заведения в пошлой обертке «дорого-богато», с намеком на фальшивый бурлеск — не в твоем стиле.

В старенькой «Гранте» я закрыла глаза, стараясь ни о чем не думать.

Потому что очень не нравилась себе в этот день.

Потому что вела себя совершенно не так, как воспитывала меня бабушка.

Я бы совершенно не удивилась, вздумай она именно сейчас вернуться с того света, чтобы устроить мне знатную головомойку.

«Славушка, — произнесла бы она с непереносимой нежностью, а именно таким тоном бабушка всегда и ругала меня, — ну подумай сама: с чего бы тебе переживать из-за такого глупого мальчика. Может, ты тоже не очень умная?».

Это было в восьмом, что ли, классе. Моя первая отвергнутая любовь.

Совсем короткая, смешная, быстротечная, но тогда казалось, что обида выше неба. И шире моря. И глубже земли.

Мы доехали слишком быстро.

Вывалившись из такси, я некоторое время постояла, разглядывая огромный двухэтажный ресторан. Он переливался огнями, из динамика несся французский шансон.

Славушка, может ты тоже не очень умная?

Самое время вернуться в свой тихий дом на окраине и забыть про разные глупости.

Антон прав: ну не создана я для адюльтеров.

Подумав так, я решительно толкнула дверь в «Мулен Руж».

А гори оно все синим пламенем.

— Вы бронировали? — ко мне немедленно подскочила девушка-администратор в шляпке с цветами и в коротко-пышной варьетешной юбке.

— Бронировала, — мрачно подтвердила я, — на Антона. Последние цифры телефона — 0671.

— Я вас провожу, — заглянув в планшет, разулыбалась она.

Причудливое это было место. В общем зале со столиками на сцене девица исполняла цыганский романс — «Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные. Как люблю я вас, как боюсь я вас, знать, увидел вас я в недобрый час»…

Недобро усмехаясь, я поднялась за администратором по лестнице на второй этаж, полукругом опоясывающем общий зал. Здесь были отдельные кабинки для тех, кто желал совершать возлияния без свидетелей.

— Следующая дверь, «Монмартр», — проинформировала меня администратор и испарилась, взметнув на прощание юбками.

Слова «Очей черных» настигали меня и здесь: «Ох, недаром вы глубины темней.

Вижу траур в вас по душе моей. Вижу пламя в вас я победное, сожжено на нем сердце бедное».

Хорошо исполнительница пела, с надрывом.

Я постучала в дверь и сделала шаг назад, оставив себе пространство для маневров.

Если бы я собралась вдруг на свидание… ну с кем-то, кто не был братом мужа, то наверняка не обрадовалась бы таким гостям. Возможно, я бы даже буянила.

«Но не грустен я, не печален я, утешительна мне судьба моя. Все, что лучшего в жизни бог дал нам, в жертву отдал я огневым глазам».

Антон вышел — и я не сразу поняла, что с ним не так.

Батюшки мои, да он же пил.

Это не было похоже на утренее веселое Алешино опьянение.

Это было похоже на то, что Антон принимал на грудь в одиночестве и печали.

«Скатерть белая залита вином, все гусары спят беспробудным сном. Лишь один не спит, пьет шампанское — за любовь свою, за цыганскую».

Он не стал приглашать меня внутрь, наоборот, закрыл дверь за своей спиной.

— И что будешь делать дальше? — спросил устало.

«Подойди ко мне, ты мне нравишься. Поцелуй меня - не отравишься. Сперва ты меня, потом я тебя, потом вместе мы расцелуемся».

— Зайду поздороваться? — с вызовом предположила я.

Обычно аккуратная прическа Антона растрепалась, и несколько прядей падали ему на лоб. Ворот рубашки был расстегнут. Он стоял расслабленно, сунув руки в карманы брюк, смотрел на меня без злости — скорее, с любопытством.

— Мирослава, почему ты здесь?

— Потому что, — между ними и так пролегало крохотное расстояние, а я его и еще сократила. У Антона не было галстука, и хватать его было не за что, поэтому мои руки так и остались плетями висеть вдоль тела. — Потому что, кажется, в этой истории я — отрицательный персонаж, — сказала еле слышно, втягивая в себя запах хмеля. — Потому что я не собираюсь тебя никому отдавать, проявлять понимание и благородство. И пусть это несправедливо, нечестно и неправильно — ты все равно должен любить меня. Особенно, если я поступаю несправедливо, нечестно и неправильно. Ведь хорошая Мирослава кому угодна понравится, а я хочу, чтобы ты принимал меня и плохой.

— Не слишком ли много ты хочешь? — тоже тихо спросил Антон. Что-то вспыхивало и гасло в глубине его радужки — символы, которые я была не в силах разобрать. Мне оставалось только любоваться этим загадочным звездопадом и загадывать желание. Вот бы он не прогнал меня навсегда.

— Очень много. Все, — согласилась я, стискивая зубы.

Ва-банк.

— Тогда заходи, — неожиданно предложил он и посторонился, пропуская меня в кабацкую кабинку с таким видом, будто это был дворец арабского шейха.

Я расправила плечи, изобразила на лице дружелюбный оскал и пересекла порог.

Внутри было пусто.

Ну то есть, стол, диванчики, какая-то выпивка и еда, а из людей — никого.

— Твоя пассия еще не пришла? Опаздывает?

— Да нет, она явилась вполне вовремя.

Мне понадобилось много времени, чтобы осознать смысл его слов.

Минута, другая, третья.

Иногда я была тем еще тугодумом.

Опустившись на мягкое сиденье, я смотрела на Антона и мечтала о множестве вещах сразу.

Придушить его.

Отдаться прямо на этом столе.

Уйти, чтобы больше никогда его не видеть.

Остаться с ним навсегда.

Устроить скандал.

Проплакаться.

Просмеяться.

Ничего из этого я не сделала. Только спросила угрюмо:

— Ну и что ты мне устроил?

— Не все в этом мире крутится вокруг тебя, Мирослава, — ответил он. — Вина?

— Да, пожалуйста.

Видели? Нет, вы все это видели?

Такая воспитанная девочка.

Он разлил вино по бокалам, откинулся назад, разглядывая меня.

— У меня не было сегодня сил на Арину, — сказал спокойно. — Впервые в жизни у меня не было на нее сил. Я придумал про свидание, а потом только сообразил — да она же должит Леше это прямо с порога. И тут мне стало интересно: как же ты отреагируешь.

Нет, все-таки придушить его хотелось больше, чем отдаться.

Стыд и срам, Мирослава!

Что мешало тебе с достоинством проигнорировать это событие?

Сделав глоток, я велела себе простить саму себя. Сотворила ерунду? Выше нос, дорогая. Всем можно гордиться, даже отсутствием гордости.

— Ну и как тебе результат? — уточнила чопорно, расправив юбку на коленях.

— Ты все еще жестока и эгоистична, — протянул он, а потом перегнулся через стол и поцеловал меня — быстро и коротко. От неожиданности я даже забыла, что вроде как злюсь. — У тебя нет никаких прав вторгаться в мою личную жизнь, — касаясь меня губами, добавил он. — Ты замужняя женщина, а в романах с замужними женщинами всегда следует помнить, что от тебя она уходит прямиком к другому мужчине.

— Так что же? — я запустила пальцы в его волосы, добавляя им беспорядка. Он перехватил мою руку.

— Что это за ожог?

— Неудачная глажка.

Антон подул на мое боевое ранение. Бережно. Аккуратно.

— Ты мне скажи — почему я так рад, что ты примчалась сюда?

— Потому что мы с тобой два жалких неудачника. Неудачника и идиота, — я всхлипнула, засмеялась, оттолкнула его, обошла стол и села рядом, обеими руками стиснув его ладонь. — Как тебя вообще занесло в этот низкопробный «Мулен Руж»? Поприличнее места не сыскалось?

— Приличные — для приличных. Мы с тобой к ним каким боком?

Привалившись спиной к его теплой груди, я притихла, разом успокоившись.

После бури наступил штиль.

Мне стало сонно и лениво.

— У тебя период самоуничижения? — поинтересовалась я.

Он поцеловал меня в плечо, засмеялся.

— Нет, я горжусь собой, — ответил насмешливо.

Я предпочла не отзываться на эту едкость, спросила с притворным простодушием:

— А мной?

— А тобой — еще сильнее, — его голос смягчился. — Инна постоянно пыталась меня контролировать, и это только бесило. Твоя ревность пробудила во мне нездоровое самодовольство. Ого, подумал я, да она с ума по мне сходит.

— Да я вообще не ревнивая!

— Я заметил.

Наверное, это не то, что мечтает услышать трепетная девушка, но уж куда лучше, чем продолжать нездоровые самокопания. Поэтому я решила не изображать хорошую мину при плохой игре. Сама же сюда приехала, никто меня на аркане не тянул.

— Ты ничего не заказывал сверх того, что уже принесли? — спросила я, прижимаясь к нему плотнее.

— Что? Нет.

— Значит, официанты в ближайшее время здесь не появятся? — я уже почти мяукала.

— Мирослава, — выдохнул он бессильно и весело, а потом утянул меня к себе на колени.

Мы продержались два месяца.

Два месяца тайного романа, наполненного бездумной страстью, напрочь отрубившей мозги.

Два месяца беззаботной болтовни. Два месяца — никаких серьезных разговоров.

Круг молчания между нами все ширился и ширился, и к маю стало очевидно: мы загнали себя в ловушку, из которой не находилось ни одного нормального выхода.