Глава 30

Смешно — прятаться от всех так долго, чтобы в итоге спалиться в придорожном мотеле, который находился даже не в городе.

Опасения Антона оправдались, и нам достался номер средней паршивости, где дверцы у тумбочек отваливались, сантехника подтекала, а на линолеуме были дыры. Но, по крайней мере, кровать не скрипела, а белье было чистым, и все казалось весело, и ничего не огорчало.

Нас обоих подхватила та особенная беззаботность, которая бывает только после того, как ты сбросишь с плеч слишком тяжелую ношу.

Кажется, именно в ту ночь я с полной ясностью поняла, что влюблена. Влюблена страстно и безоглядно, и это откровение наполнило меня таким восторгом, который сложно было удержать в себе.

Я изливала свою любовь поцелуями и касаниями, я забирала Антона себе, присваивала, подчиняла. Растеряла последние остатки смущения, неловкости, неуверенности. Не думаю, что затрапезный номер мотыля до или после был свидетелем такого бесстыдства, но какая разница.

Я могла бы заниматься любовью вечно, да только к двум часам ночи жутко проголодалась.

Разумеется, доставки еды в номер здесь не предусматривалось, зато внизу работал круглосуточный бар, где подавались нехитрые блюда. Почти столовка.

В небольшом, по-дневному ярко освещенном зале было почти пустынно. Сонный дальнобойщик меланхолично ел суп за пластиковым столиком у окна. Два мужика тихо и смиренно принимали водку в углу.

— Хочешь выпить? — задумчиво посмотрев на них, спросил Антон.

— Хочу, — ответила я. — Хочу коньяк, пельмени и селедку под шубой.

Себе он заказал того же. Первым принесли, разумеется, пузатый графин с янтарной жидкостью. В ожидании еды я немедленно тяпнула и немедленно захмелела.

— Вот скажи мне, — пересев поближе к Антону, я водрузила себе на талию его руку и откинулась спиной на его грудь, — если бы прямо сейчас открылась дверь, и появилась твоя вдовица в стиле Мэрилин, ты бы снова ее захотел?

— О, — расслабленный, умиротворенный Антон засмеялся, — теперь ты ревнуешь не только к воображаемым женщинам, но еще и к бывшим?

— Оно само собой ревнуется, — призналась я доверчиво, — без моего участия.

— Совести у тебя нет, — вдруг заявил он.

— Нет, — кивнула я, потому что сейчас была готова согласиться с чем угодно, а потом запоздало опомнилась: — а? Почему это нет?

Уставшая официантка шмякнула на стол перед нами поднос с тарелками и ушла.

Никто из нас не пошевелился.

— Ты придумываешь всякую ерунду на ровном месте. А а ведь я несколько месяцев каждые субботу и воскресенье сидел на работе и с ума сходил от того, что ты проводишь эти дни с мужем.

Прежде, может, всего каких-то несколько дней назад, меня бы взволновали эти слова. И, что хуже всего, вероятно и ощутила бы себя польщенной. Но сейчас стало только очень-очень тоскливо: потому что я легко могла представить себя на месте Антона и слишком хорошо понимала все, что он тогда чувствовал.

Разумеется, я и раньше спрашивала себя, как Антон переживает мои семейные выходные, но предпочитала не сильно много об этом думать. Я вообще тогда жила, будто зажмурившись.

— Почему же ты молчал?

— А что я должен быть сказать?

И правда, что? «Разводись, Мирослава»? Разве это не то решение, которое человек должен принять только сам, по собственной воле?

— Я боялась уйти от Алеши, потому что не была уверена, что ты останешься со мной надолго. Я думала, что рано или поздно ты устанешь от этой сложной со всех сторон связи. Но, оставаясь женой твоего брата, я могла бы видеть тебя и дальше, ну, на всяких семейных праздниках.

Он как-то окаменел за моей спиной, потом коротко выдохнул и молча уткнулся носом мне в затылок. Два притихших голодных дурака перед целым подносом еды.

Дверь в бар открылась, и вошла Инна, про которую я совсем забыла в этой круговерти.

Ну кто мог знать, что стоит помянуть бывших, так одна из них тут же появится?

Она огляделась, отвернулась, снова посмотрела на нас, будто не веря собственным глазам, а потом решительно двинула к нашему столику.

— Вот блин, — сказала я.

— Он, — поддакнул Антон.

Я чуть отстранилась, чтобы дотянуться до подноса, и запихала в рот пельмень. Когда я ем, то глух и нем, верная тактика.

— Ну привет, — Инна села за наш столик напротив нас. Она выглядела уставшей. — Ехала я ехала, и вдруг поняла, что приехала. Ни километром больше, вырубаюсь. О, можно мне салат? Семь часов за рулем.

Я молча жевала, но приглашающий жест вилкой изобразила. Моя селедка под шубой — твоя селедка под шубой.

— Привет, — вежливо произнес Антон, — командировка?

— Чтоб ее, — с чувством воскликнула Инна и взялась за салат, одновременно призывая к себе официантку. Ага, так она и разбежалась. Нет, тут принято заказывать на кассе.

Я подвинула Антону его порцию пельменей и скомандовала:

— Ешь, пока хоть что-то осталось.

Инна посмотрела на меня с интересом. Оценила вилку в левой руке Антона, то, что правой он так и обнимал меня, и на ее бледных губах появилась насмешливая улыбка.

— А ведь я знала, — торжествующе провозгласила она, — я с самого начала знала, что вы шпилитесь! Красные перчатки на кухне!

— Дались тебе эти перчатки, — пробормотала я.

— А что твой прекрасный муж? Слепоглухонемой капитан дальнего плаванья?

— Бывший муж! Я подала на развод.

— Ого, — Инна отсалютовала вилкой, — мои поздравления, Антоша. Отбил жену у брата, вот так достижение.

— Спасибо, — на полном серьезе кивнул Антон.

Коньяк играл со мной странные шутки, и я прыснула.

Ничего смешного, правда.

Но почему-то все равно смешно, с каким злобным видом она это произнесла.

— Какая у людей жизнь интересная, — доев салат (порции здесь были совсем крохотные), Инна зевнула, прикрыв рот ладошкой, — прям санта-барбара. И что же, Алеша вас благословил? Хотя стойте, если бы благословил, то вы бы не ныкались по таким злачным местам, как это. Бедняжки.

Переглянувшись, мы с Антоном налили себе остатки коньяка, чокнулись и выпили.

— Вообще, — язык у меня малость заплетался, — Инна имеет полное право говорить тебе любые гадости, Антон, а ты должен почтительно слушать.

— Правда? — заинтересовался он.

— Ты бросил женщину в ресторане! Ужасно, ужасно. Не поступай так больше.

— Никогда.

Инна покосилась на нас с отвращением.

— У меня от вас изжога, — неделикатно сказала она.

— И правда, пора спать, — не стала спорить я.

О том, чем грозит Антону эта дурацкая встреча, я задумалась только на следующий день.

Вряд ли Инна помчится к Алеше, теряя тапки, с докладом. Кажется, Антон для нее остался уже в прошлом, что неудивительно. Она была яркой и умной женщиной, с чего бы ей долго сохнуть по тому, кто так бесцеремонно с ней расстался.

Но город у нас был маленьким, слово здесь, слово там, готов скандал.

Уже почти наступил полдень, но мы с Антоном все еще никак не могли до конца проснуться. Хорошо было бы встать, принять душ и отправиться на поиски какой-нибудь милой кофейни для завтрака, но двигаться не хотелось категорически.

Здесь, в этом дешевом номере, на кровати, которую скоро займет кто-то другой, было удивительно хорошо. Утро смыло ночные безумства, и мир казался чистым, новорожденным.

— Ты можешь делать все, что хочешь, — сказала я, перебирая его короткие жесткие волосы. — Говорить с Алешей или не говорить с Алешей. Все равно. Поступай, как тебе будет лучше.

— А тебе?

— Мне хорошо, когда тебе хорошо.

Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на меня. По-утреннему небритый, все еще затуманенный ото сна.

— Ты убиваешь меня, — шепнул еле-еле, — как будто стреляешь в упор.

Ну здрасти.

Следующие несколько дней мы виделись так часто, что у меня почти не было времени сесть и как следует подумать об Антоне. Но я все равно постоянно думала о нем, копаясь в огороде или принимая клиентов, или даже занимаясь любовью.

Я так мало понимала его — а хотелось понимать больше и лучше. Человек-головоломка, который поразил своей двойственностью с первого взгляда, постепенно складывался в общую картину, как паззлы. Как оказалось, его фальшивая плюшевость не была откровенным притворством, Антон действительно умел быть плюшевым — с племянниками, например. Или со мной. Но была в нем и стальная воля, а главное — полная и абсолютная ответственность за собственные решения. Он не спешил делиться своими переживаниями и метаниями, замыкал их внутри себя, не позволив мне заглянуть за эту ширму целую весну нашего адюльтера.

Замкнутый, отстраненный, он предпочитал сторониться людей, помогал брату и его женам, но делал это так холодно и небрежно, что не вызывал никакой ответной благодарности. Да она и не была ему, по сути, нужна. Он отдавал долги даже не Алеше, а самому себе. Любил ли он брата? Безусловно, но одновременно и тяготился хлопотным и большим семейством.

Помню, тогда я часто задавалась вопросом: что сложнее — молчать о своих желаниях или кричать о них во весь голос?

Алеша позвонил примерно через четыре дня, самым несчастным голосом сообщив, что из-за меня не может жить в собственной квартире, а вынужден скитаться по чужим углам.

— Как это? — не поняла я.

Первая клиентка должна была прийти через полчаса, в ожидании я поливала грядки, шланг так и норовил вывернуться, чтобы намочить меня, а не землю.

— Повсюду твои вещи, — объяснил Алеша и душераздирающе вздохнул, — это заставляет меня все время вспоминать тебя. Так грустно.

— Хорошо, я как-нибудь заеду и все заберу, — пообещала я.

— А можешь сегодня?

Наверняка ему просто хотелось, чтобы кто-то прибрался в квартире и приготовил еду. Тот, кто просит развода первым, навсегда остается злодеем, поэтому я была согласна и приехать, и даже убраться, если понадобится.

— Сегодня так сегодня, — отозвалась я покорно. — Ближе к вечеру, ладно? У меня последняя запись на четыре.

— До вечера я потерплю как-нибудь, — загробным голосом простенал Алеша.

И мне снова стало его пронзительно жалко, бедняжку.

Как ни странно, в квартире было чисто и пахло свежими булочками.

Ого! Алеша успел завести себе новую женщину, которая приняла на себя заботу о нем, или привлек к волонтерству кого-то проверенного?

— Тоха прислал какую-то тетку, — небрежно сообщил Алеша, красиво лежа на диване. — Бегала тут с тряпками, путалась под ногами…

Ой, кажется я увлеклась, проводя пальцами по всем поверхностям. Сама себе напомнила сварливую свекровь, которая приперлась к невестке с проверкой.

Торопливо спрятав руки в карманах платья, я спросила виновато:

— Как ты?

— Отвратительно, — Алеша даже не смотрел на меня. Он, конечно, придуривался, но была в нем и непривычная напряженность, которая прорывалась даже сквозь актерский драматизм.

— Но ты же собирался на море…

По моим прикидкам, чтобы собрать все свои вещи, мне должно было хватить одной спортивной сумки. Печальный итог короткого брака.

В крохотной спальне был только один шкаф, а в нем — несколько моих платьев, два свитера, одни джинсы и кое-какое белье. Крем для рук на прикроватном столике.

— На море! — Алеша повысил голос, чтобы его хорошо было слышно из зала. — С Лизой! Ты мне скажи — какой в этом смысл?

Возможно, я подсознательно всегда стремилась занять в этой квартире как можно меньше места?

— Мы будем выяснять, кто прав, кто виноват, вот чем мы будем заниматься на море!

Я прошла мимо него в ванную. Халат. Косметичка.

— Ну тебя же никто не заставляет лететь, — пробормотала, задумчиво вертя в руках флакон духов. Осталось совсем чуть-чуть на донышке. Выбросить? Забрать?

— Я бы с куда большим удовольствием полетел с тобой, — Алешин голос прозвучал так близко, что я торопливо вскинула взгляд и увидела его отражение в зеркале. Он стоял в дверях.

Никогда у меня не было приступов клаустрофобии, а тут случился.

Ванная комната, вернее, совмещенный санузел, был таким крохотным! Я будто оказалась здесь запертой.

Откуда эта внезапная паника?

— Алеша, — проговорила я как можно спокойнее. — Ну какое еще море, мы с тобой разводимся.

— Из-за Тохи, да? — тихо спросил он. — И давно ты с ним спишь?

У вас когда-нибудь случались приступы удушья? Это когда воздуха не хватает, а в глазах стремительно темнеет.

Флакон со звоном упал в раковину, когда я уцепилась за ее края обеими руками.

— Что? — хрипло повторила я, изо всех сил стараясь удержать себя на ногах.

Я тянула время, конечно. Потому что мысли испуганными мышами прыснули в разные стороны.

Это Антон должен был (ну или не должен, кто его знает) обсуждать такое с братом!

Это их отношения, для меня этот брак давно закончился!

Я могла выйти из этой квартиры и никогда больше не видеть Алешу! А вот Антону с ним как-то придется налаживать отношения.

— Не валяй дурака, — так же тихо сказал Алеша, и я запоздало сообразила: да он в бешенстве. Да он едва-едва сохраняет остатки самообладания, или — что куда более вероятно — делает вид, что сохраняет. Он же артист! Он же умеет!

Добродушные люди, которые терпеть не могут ссор, страшны в ярости. Им срывает крышу стремительно и напрочь.

Я собиралась никогда не признаваться. Стоять напрочь. Отрицать до абсурда.

Но прямо сейчас я молчала, глядя в побелевшие, полные боли и злости, глаза Алеши в зеркальном отражении.

Какой ответ будет хуже для Антона? А какой лучше? Почему у меня нет времени для подумать, посоветоваться, раскинуть карты? Почему так страшно? Почему я понятия не имею, что делать? Почему я должна принимать решения не только за себя, но и за Антона? Почему нет кнопки «сохраниться»?

— Так когда это началось? — повторил свой вопрос Алеша и шагнул вперед, окончательно напугав меня.

Так мало места. Так много гнева.