Глава VIII Ночное дежурство

Марья Дмитриевна оказалась здоровенной бабой лет шестидесяти. Не меньше метра восьмидесяти ростом и широтой обхвата, о которой я не берусь судить. Украшением румяного, почти без морщин, лица служили живые серые глаза, уродующим элементом я бы назвала выдающийся вперёд никак не женский крупный волевой подбородок квадратной формы.

Да, такая кого хочешь за пояс заткнёт.

Нос Марьи Дмитриевны, напротив, был маленький, клювоподобный, с претензией на экзотичность. Седые волосы почти полностью скрывал красный платок, расписанный палеховыми цветами.

Лишь я дошла до середины вестибюля, уборщица, которая до этого беседовала с Пенелопой Витальевной, ринулась мне навстречу.

- Так вот она — наша новенькая! – Воскликнула баба, въедаясь в меня своими серо-ядовитыми глазками, минуту назад они мне казались приятными.

На мгновение я оглохла. Такого зычного голоса мне прежде не случалось слышать. Дальше пришлось пережить неприятные и даже больные тисканья. Марья Дмитриевна взялась за дело так рьяно, что только благодаря чуду мои кости остались в первозданном виде. Я самолично слышала, как они опасно трещали и чувствовала, что вот-вот сломаюсь пополам.

Отпустив меня, Марья Дмитриевна принялась за Ваню, пришедшего с Галей.

- А это у нас что за фрукт? – Ване, как и мне, досталось объятий по полной программе.

- Я Ваня. – Барахтаясь в непомерно огромных тисках, мой сын старался улыбаться.

- Дай пять, Иван. – Техничка выпустила мальчика и с размаху треснула его по предъявленной ладошке.

Не окажись у него за спиной Галя, он мог бы улететь обратно в коридор. Но, похоже, Марью Дмитриевну нисколько не обескуражила неустойчивость ребёнка. Она вновь обернула ко мне лицо с серыми глазами-свёрлами. Я как раз краем глаза наблюдала за Галей приглаживающей волосы моего сына и поправляющей его курточку. Подозрительные всматривания уборщицы не очень меня беспокоили.

- Люба, если я правильно расслышала? – Техничка вела себя так раскованно, что впору было её перепутать с директором.

- Ага.

- Понравилось у нас?

- Да.

В вестибюле как раз появились остальные мои коллеги, при виде Марьи Дмитриевны они останавливались и широко улыбались.

- У нас команда что надо. И ты в неё впишешься. – Дружеский хлопок по спине едва не сбил меня с ног. – Или уже вписалась?

- Конечно, вписалась. – Машин голос небесным звоном обдал всех нас.

Я посмотрела на девушку с благодарностью.

Марья Дмитриевна довольная и удовлетворённая снова переключилась на Ваню.

- Ну что, русский мужик Иван, за мать не переживай. Она у нас крепкая.

Я невольно сжалась, ожидая нового похлопывания по плечам, но его не последовало.

- Завтра получишь её в целости и сохранности. – Марья Дмитриевна подмигнула мне и Ване, но…, может, мне показалось, это длилось лишь миг… - взгляд великанши на какую-то долю мгновения задержался на Наташиной фотографии,… ресницы её дрогнули. Она провела аналогию между нами и испугалась.

- Ну что, мы пойдём? – Неожиданно ласковым голосом пролепетала Пенелопа Витальевна, и мне почудилось, что директриса испрашивает у уборщицы разрешения отправиться домой.

- Идите. Кто вас держит. – Небрежно махнула рукой Марья Дмитриевна. Её лицо снова переменилась, стало подвижным, глаза из въедливо-изучающих превратились в радушные. Я, видимо, успешно прошла проверку и допущена к работе в ночное время суток.

Мои коллеги гуськом потянулись к двери, на пороге они оборачивались, глядели на меня, отчего я начинала чувствовать себя Наташиной фотографией на тумбочке, будто уже умерла. Возможно, это ошибочное впечатление, избыточная мнительность на почве эмоционального износа.

Только Ваня помахал мне ручкой и сказал:

- До завтра.

Сердце моё наполнилось теплом. Я буду завтра, и послезавтра тоже буду, я буду всегда. Мне есть ради кого быть. И пусть подавится тот, кто в это не верит.

- Что-то я проголодалась. – Пробасила Марья Дмитриевна, когда дверь захлопнулась за последней библиотекаршей. – Пойдём что ли, яишенку поджарим. Свеженькую. Курочки сегодня порадовали.

Услышав о яичнице, я словно оттаяла. В уютной кухоньке все мои страхи и неприятные ощущения стали потихоньку развеиваться.

Марья Дмитриевна не только яйца пожарила, но и картошку. Ужин получился на славу. В его процессе я проникалась к новой знакомой самыми искренними симпатиями. Добрая она женщина, независимая. Конечно, и своенравная не в меру. Короче, личность.

Марья Дмитриевна живо интересовалась нашей с Ваней прежней жизнью, расспрашивала о родителях, бабушках и дедушках. Неожиданно бурно реагировала на мои ответы и глядела на меня так проникновенно, с участием, что я, порой, даже слезу пускала, конечно же, счастливую.

Тему моего мужа мы обе деликатно обходили, что и понятно. О моей вдовьей доле знала Пенелопа Витальевна, скорее всего, она поставила в известность коллег, чтобы не приставали, не ранили душу.

В окончании ужина Марья Дмитриевна мягко положила руку мне на плечо.

- Ты не переживай насчёт сегодняшней ночи. Сама видишь, у нас тут не Рио-де-Жанейро, но и не дыра какая-нибудь. Жить можно. Люди хорошие. Сын у тебя.

Я не понимала, к чему она клонит, и прежнее волнение потихоньку начинало охватывать меня.

- В Бога-то веришь?

- Ну, есть немножко. А что?

- А то, что божьему человеку всё нипочём. Наташка-то наша сомневалась в Отце небесном. Ты, как я погляжу, тоже грешна в этом плане?

- У меня икона есть. – Воспоминания о погибшей девушке ложились на сердце неприятным осадком.

Особо меня смущало то, что все, кому не лень, сравнивают нас, проводят аналогии.

Ну, заменяю я Наташу – и что?

Ведь все, рано или поздно, умирают, и кто-то обязательно приходит на их смену. Таков закон жизни.

- Это хорошо. А молитвы знаешь? – Не унималась Марья Дмитриевна.

- Нет.

- Вот молодёжь пошла! – Марья Дмитриевна хлопнула кулаком по столу. – Как же ты к нам то приехала? На что рассчитываешь?! И в Бога не веришь! И молитвы не знаешь!

Я смотрела на Марью Дмитриевну широко раскрытыми глазами. Понесло бабу. Надо бы прекратить этот словесный понос.

- Я верю в Бога! – Вырвалось из моей глотки. – И, может быть, побольше вашего. Я молюсь ему,…как умею. Ваши молитвы тоже люди придумали! У меня свои молитвы! Тоже хорошие…

Марья Дмитриевна умолка и остолбенело уставилась на меня.

- А сюда я прибыла, ни на что не рассчитывая! – Продолжала я с долею горечи. – Ни меня, ни Ивана никто не спрашивал, хотим ли мы отправиться за тридевять земель в эту глушь.

- Стоп! Так ты что же, не предупреждена ни о чём? – Добрые глаза Марьи Дмитриевны полыхнули гневом. – В слепую, что ли, ехала?

- В обед сказали — вечером в поезд погрузили… - Моя тревога вдруг сменилась благодарностью.

Марья Дмитриевна смотрела на меня во все глаза и, кажется, мысленно кляла тех, кто заслал нас с Ваней в её родное Непорочное.

- И многому тебя посвятили до настоящего момента? Сколько информации ты получила о библиотеке?

- Достаточно, чтобы ложиться в психиатрическую клинику. – Смиренным голосом сообщила я, находя в облике Марьи Дмитриевны поддержку и проникаясь к ней глубочайшим уважением.

- Ай да Пенелопа Витальевна. Чего-чего, а такого я от неё не ожидала. – Она смерила меня долгим изучающим взглядом. – Вот что. Вы уже здесь, и обратной дороги нет. Надо пережить эти три месяца. Сделаем так: тебе снотворное дали?

- Да.

Будет лишним акцентировать ваше внимание на моём внутреннем состоянии. Сами понимаете, что я испытывала. Марья Дмитриевна в открытую предложила мне защиту, значит, мы с Ваней в опасности.

Но в какой?

Неужели, медведи?

Сейчас я улыбаюсь, вспоминая свои тогдашние глупые предположения. Но в тот момент мне было не до шуток. Я ощущала себя загнанной в угол, когда не знаешь, кто друг, а кто враг. Все казались доброжелательными, но у каждого мог быть припасён камень за пазухой. Кроме того, я допускала, что эта загадочная угроза, о которой Марья Дмитриевна не говорит в открытую, лишь туман, навеянный техничкой.

Зачем?

А разве не понятно?

Она всего лишь уборщица. Каким ещё образом ей добиться хоть какой-нибудь значимости в кругу образованных библиотекарей?

Овеять себя ореолом таинственности.

Жестоко?

А чего вы ждали от человека запутавшегося, напуганного, почти съехавшего с катушек?

Да, были у меня такие мысли. Сейчас могу сказать — заблуждалась. Марья Дмитриевна достойнейший из людей и её мудрости и знаниям позавидовали бы многие доктора наук.

- Выпьешь снотворное как только я уйду. Утром проснёшься, будто ночи и не было.

Ну, это уж слишком. Я вылетела из-за стола.

- Да что же вы все учите меня?! Всё решаете! Будто я кукла!

- Я дело говорю. – Моя реакция её несколько озадачила, она явно не ожидала вспышки.

- Вы сначала сами научитесь!

- Чему?! – Она тоже встала, и я почувствовала себя хоббитом.

- Да хотя бы шить! Три дня на два драных халата!

Марья Дмитриевна покраснела и надвинулась на меня. Сейчас она вовсе не казалась милой женщиной с добрющими глазами.

Ага!

Правда глаза колет!

Я выскочила из кухни в коридор, и, почувствовав себя вне опасности, крикнула:

- Если такая умная, почему уборщица?!

Марья Дмитриевна изменилась в лице, стекла на нет. Мне вдруг стало стыдно и жалко её. Ну, в самом деле, чего я взъелась? Она же беззлобно, хоть и глупо, пыталась мне помочь.

- Давайте я посуду помою. – Мне больше не хотелось препираться.

- Я сама. Я же уборщица. – Она отвернулась от меня к умывальнику, давая понять, что разговора не будет.

Я, уныло опустив голову, поплелась к себе наверх. Щёки мои жарко горели. А хвасталась, что нервы крепкие. Одного дня хватило, чтобы разрушить их крепость. Я обычная неадекватная истеричка. Как быстро это со мною случилось.

Весь вечер я тихо сидела в кресле, прислушиваясь к шуму пылесоса внизу. Мой отдел Марья Дмитриевна оставила напоследок. Когда она добралась до него, белая ночь превратилась в тёмную, даже чёрную.

- А вы далеко живёте? – Я заискивающе смотрела на протирающую пыль Марью Дмитриевну, мне нестерпимо хотелось помириться.

- Не близко, - ответила она сухо. Но, всё-таки, ответила.

- Может, вы уже пойдёте? Темно. – Подлизывалась я в открытую.

- Я, хоть и уборщица, но своё дело знаю! – Жёстко отрезала она и включила пылесос.

Я поглубже вжалась в кресло, мысленно ругая себя за глупость и гордыню.

Марья Дмитриевна закончила с уборкой. Всё вокруг, в прямом смысле слова, заблестело. В окнах, которые, к моему великому сожалению, не были снабжены ставнями, давно сияли звёзды. Розовощёкая луна обещала назавтра заморозки.

В тёмное время я стараюсь не смотреть за окна, не любою темноту. От её созерцания мне становится неуютно. Вот и сейчас от одной мысли, что Марья Дмитриевна уйдёт, я поёжилась.

Так понравившийся утром детский отдел, теперь казался необжитым. В дымке ламп дневного света абсурдные фрески свихнувшегося художника смотрелись зловеще. Стыдно признаться, но меня обуял нешуточный страх. Я боялась, что вот сейчас Марья Дмитриевна закроет за собой дверь, и… сама не знаю что накроет меня с головой. Возможно, это будет обычное одиночество. Но, спросите у по-настоящему одиноких людей, есть ли что-нибудь страшнее одиночества.

Марья Дмитриевна, собирая инвентарь по отделу, несколько раз красноречиво глянула в мою сторону странным, сочувственным что ли, взглядом. Оно и понятно – чем ближе подходила минута нашего расставания, тем жальче я выглядела. Гордость стекла с моего лица, осталась только глупость — тупое раскаяние не ко времени растявкавшегося щенка и вдруг чудесным образом осознавшего свою ошибку.

Тем временем, Марья Дмитриевна подошла к двери, взглянула на меня с сожалением, и тени обиды не осталось в её облике.

- Пойдём что ли, закроешь за мной.

- Мир? – Скульнула я.

- Мир, мир. – Примирительно ответила она.

В вестибюле Марья Дмитриевна замешкалась, невзначай скользнула взором по Наташиной фотографии. Сказать по правде, такое её поведение не прибавило мне смелости. И мысли о бешенных медведях снова накатили на рассудок. Вопрос о том, почему и директриса, и уборщица не боятся шастать по ночам, остался за кадром.

Может, медведи их бояться?

- Наташа тогда дежурила. – Утвердительно сообщила я, хотя на самом деле мне было известно лишь то, что мёртвую девушку нашли утром у библиотеки. Я хотела услышать подтверждение от технички.

- Дура она была! – Грозно выпалила Марья Дмитриевна. – И что-то скрывала от всех. Я Пенелопе Витальевне говорила, что надо расследовать это дело, звать подмогу. Она и слушать не хотела. Вот, тебя пригласила… Нашла спасительницу от горшка три вершка. И те с натяжкой. – Дальше последовал уничижительный взгляд, потом приведение морды лица в уважительное выражение. Только что уборщица в присутствии коллеги, неоднократно оскорблённого в течение беседы, осудила их общего директора. Вероятно, у неё имелось на то право. Или, так накипело, что мочи не было больше молчать. Особенно такому крайне импульсивному человеку, как Марья Дмитриевна. Серые глаза всмотрелись в меня. – Что сможет исправить одна девка? Пусть и такая разумница, как ты.

На этом месте тело моё стало наполняться благодарной теплотой и раздуваться от гордости.

- Ну, что, я, пожалуй, пойду. – Она по своему обыкновению хлопнула меня по плечу. В том месте, куда попала её лапища, я на следующий день внушительный синячище обнаружила. – Ты, золотко, на щеколду закройся и до тех пор, пока восток не порозовеет, не отворяй дверь. Поняла?

- Да. – Мне вдруг стало скучно. Целый день я вынуждена была выслушивать бредовые указания. Мало того, так они ещё взяли за моду повторять друг за дружкой этот явный абсурд. Будто я дебильная какая.

- Если кто-то из наших придёт, тоже не отворяй.

Глаза мои поползли к бровям. Так вот почему Наташа умерла – она, наверное, стучалась, звала, а её не впустили. Так она медведям-то и досталась.

- Наташа в ту ночь дежурила. – Запоздало ответила Марья Дмитриевна и вышла.