***

Скоро в библиотеке остались лишь я и только что пришедшая Марья Дмитриевна. Ей, конечно же, успели доложить о моём поступке, или, по их версии, — проступке.

Уборщица первым делом припёрлась в мой отдел, пылесос притащила. Я упала в одно из многочисленных кресел, подобрала ноги и принялась молча наблюдать, как Марья Дмитриевна трёт полки и подоконники, удаляя несуществующую пыль, пылесосит, натирает полы.

Всё это проделывалось с нарочитым тщанием и, я бы сказала, торжественностью. Марья Дмитриевна демонстрировала дикое рвение к работе (в прошлый раз она так не усердствовала) и полностью игнорировала моё присутствие. Что ж. Не очень-то и надо. По крайней мере, теперь я знаю, что она со всеми заодно. Главное, не подавать виду, что я тоже переживаю.

Вот скажите, зачем человеку совесть? Всегда ли она права? Я сидела, уверенная в справедливости своих недавних слов и требований и, в то же время, вела внутреннюю, ожесточённую борьбу с собственной совестью. И ничто не выматывало меня так жестоко, как этот мысленный диалог самой с собою.

Два часа Марья Дмитриевна начищала мой отдел. Не осталось ни одного угла, где бы она не отметилась, по крайней мере, раз пять. Вероятно, уборщица ожидала, что я буду её о чём-то спрашивать, оправдываться.

Ещё чего!

Я не спасую даже перед собственной совестью.

Когда не осталось что тереть, Марья Дмитриевна собрала инвентарь, подтащила к выходу пылесос. Я взирала на её удаляющуюся спину. Уборщица шла медленно, словно ждала выстрела в затылок. Не будет выстрела…

Понимая, что я не собираюсь первой идти на контакт, Марья Дмитриевна резко обернулась.

- Чего молчишь?

Я знала, что она не уйдёт просто так, но всё равно удивилась вопросу.

- А что говорить?

- Ну…об успехах расскажи… нравиться тебе у нас? Привыкла? – Нервно-дрожащий голос технички заразительным образом действовал на меня.

- Не нравится. – Я постаралась успокоить волну эмоций, норовящую выплеснуться наружу. – Привыкать не собираюсь. Три месяца пройдёт, и мы уедем. С огромной радостью!

Марья Дмитриевна задумалась и спросила очень уравновешенно:

- А в течение этих трёх месяцев ты могла бы не доводить Пенелопу Витальевну до сердечного приступа?

О. Марья Дмитриевна толкнула разговор в нужное русло. Наверное, сейчас я должна испытать раскаяние.

- Это вы о чём? – Выдавив усмешку, спросила я.

- Ты не доложила, что дежуришь! – Марья Дмитриевна рассчитывала вывести меня из состояния равновесия, но сама же и попала в свою ловушку.

- А надо было? Мне никто не говорил? – Мой чистый, почти святой взгляд впился в её вытаращенные коровьи глаза. Я посмотрела на нос – прыснула – сейчас клюнет.

- Что ж это ты делаешь, девка?! – Уборщица шагнула ко мне, на ходу сжимая огромные кулачищи. – Дурой прикидываешься?! Сейчас я из тебя дурость-то эту повыбью!

Думаете, я испугалась?

Нет.

Битая. И не раз.

С моим темпераментом такое иногда случается. Правда, шестидесятилетние бабки в состоянии боевой готовности прежде не попадались. К угрозам Марьи Дмитриевны я отнеслась спокойно. Пугает. Хочет сбить меня с толку, вызвать замешательство. На самом деле не посмеет. Мы же на работе, при исполнении служебных обязанностей.

Я выбралась из кресла и тоже сжала кулаки, при этом скорчила наинаглейшую улыбочку — мол, что, старуха, на молодёжь прёшь? Сначала челюсть вынь а-то треснет ненароком. Где, в такой глуши новую-то достанешь? Про челюсть я, конечно, нафантазировала, но что не сделаешь ради поднятия духу.

То, что Марья Дмитриевна не играет, я поняла слишком поздно. Она намахнулась, и её кулак с жестокой неотвратимостью устремился в моё лицо. И не в кресло я рухнула, а перелетела через него, задевая спинку, раскинулась под окном вместе с сиденьем и отлетевшими подлокотниками.

Я не сразу поняла, куда она меня саданула. Болело всё сразу, даже пятки. Стало темно. И только звёзды, бегающие в глазах, освещали мои путающиеся мысли. Дыхание спёрло. Не ожидала от бабки, пусть и такой туши, этакого напора.

А может, она убила меня?

Темнота не рассеивалась. Но скоро стало ясно, в чём дело: кресло перевернулось и опрокинулось на меня. Потому темно и дышать трудно. Выбраться из-под образовавшегося завала мне не удавалось. От боли хотелось реветь.

Но дудки!

Не доставлю старухе такого удовольствия.

Тем временем она подняла кресло и с интересом художника, только что сделавшего набросок на холсте, изучала моё лицо, которое горело, точно кипятком облитое.

Ничего не говоря, техничка рванула меня за шиворот и опустила в кресло. Ещё раз всмотрелась в мою физиономию, потом открыла аптечку. Чем-то плеснула мне в обличие. Ох, и обожгло же. Но я закусила губу. Не дождётся. Мы, комсомольцы, свою слабость врагам не демонстрируем, как бы трудно не было.

- Бровь рассечена, синяк под глазом и нос задело. – Словно диктуя в диктофон, сообщила Марья Дмитриевна.

Я решила помалкивать.

Один удар и сразу три результата. Со второго было бы сотрясение, перелом нескольких рёбер и гематома. А эта уборщица случайно не переодетый медведь? Я вспомнила Наташу. Но подозрения тут же рассеялись. На теле не нашли ни пятнышка. А после этой бабы всё было бы наоборот — живого места не сыскать. Я уже представляла собой портрет коммуниста, замученного гестаповцами.

- Погорячилась я. – Вздохнула в сердцах Марья Дмитриевна. – Давно меня так не развозило.

- Да что вы… - Прочмакала я, изменяя своему первоначальному желанию молчать. Надо же. С челюстью тоже что-то не то. – Зато теперь я знаю, в кого ваш сын уродился. Его дедушка во время войны случайно в СС не служил?

- Что?! Да как ты смеешь?! – Её кулак мелькнул перед моим лицом и тут же исчез.

- А кто вам дал право бить, вязать, врать?

- А ты, пигалица, попала в такое, можно сказать, святое место и как себя ведёшь? Что возомнила о себе? Не уважаешь ни наши традиции, ни наши седины.

- Я сюда не просилась!

- Силой привезли?

- Почти… Я же вам говорила…

- И я тебе говорила, что дура ты, как и Наташка. И умрёшь, как она. Не долго протянешь. Сына пожалей. Я сейчас уйду, а ты не отпирай никому. Поняла? Идём. Закроешь за мной.

Пошатываясь, я пошла за уборщицей. Волосы, выбившиеся из косы, падали мне на лицо. Я шла и думала, что мама всё-таки забыла положить в чемодан одну важную вещь — тёмные очки на пол лица, чтобы прятать следы побоев. Ну да ладно! Не от кого мне прятаться – вокруг одни враги. А от Ванечки всё равно не скрыть, скажу, что с лестницы упала.

Марья Дмитриевна затолкала инвентарь в свою подлестничную кладовку и всё оборачивалась на меня, морщилась, явно недовольная результатом своего эмоционального всплеска, но и не думала извиняться.

Что при этом испытывала я?

Одним словом это не выразить. Я кипела, мне хотелось схватить Ваню и бежать. Я жаждала драки. Но с кем? Их много. И чего я добьюсь, если даже старуха оказалась сильнее меня?

Осознание гнетущего бессилия кандалами сковало мой дух. Оставалось только затаиться и ждать удобного случая.

Марья Дмитриевна, наконец, захлопнула дверцу своей конуры для инвентаря, и мы пошли дальше.

- Хочешь, поужинаем? – Вдруг спросила она примирительным тоном.

- Нет. Уже не хочу. – При открытии рта моя челюсть вела себя крайне подозрительно, будто что-то мешало движению. Смогу ли я жевать?

- Ладно. – Марья Дмитриевна добралась до выхода из библиотеки. – А ты, когда говорила, что мой муж пошёл на охоту…

- Не я говорила — вы. – На стыке челюстных костей хрустнуло.

- Ну да – я. Понимаешь, я пошутила тогда. Мы мяса не едим и на зверей не охотимся…

- Я догадалась. – И чего она пристала ко мне?

- Охотиться в этих местах запрещено. Мой муж что-то типа лесника. Хорошая должность. Какие тут охотники, глушь же несусветная…

Я нервно засопела разбитым носом. Надоело слушать её, непонятно к чему начатый монолог. Марья Дмитриевна заговорила быстрее.

- Через день после твоего приезда Захар нашёл убитую косулю. А вчера белку. – Она глядела не меня жалостливо. Неужто просила зверушек не убивать.

- Я тут не причём.

- Боже упаси! Я и не думала о таком. Просто дверь не открывай никому.

- Не буду. – Когда уже она уберётся, чтобы я пошла наверх и почитала книгу, спрятанную Наташей?

Я легонько, со всей деликатностью, подтолкнула техничку к улице и, захлопнув дверь, рванула засов.

- Способ убийства какой-то странный. – Продолжала Марья Дмитриевна приглушённо из-за двери. Она и не заметила моей бестактности. – Белке стрелой в глаз попали, а косулино сердце пронзили копьём. Ни стрелу, ни копьё мы не обнаружили. Захар места себе не находит.

Поднимаясь по ступенькам, я лихорадочно соображала. Копьё…копьё…копьё.

На кого, думаете, пало моё подозрение?

Правильно. На Августина.

Проклятый негр уже здесь. Я хорошо помнила, как они перемигивались с Валерой, сыном Марьи Дмитриевны. Ей не пришло в голову у него спросить о загубленных животных? Всё сходится. И копьё у Августина было, я вспомнила здоровенную штукенцию, завёрнутую в холст.

Что задумал Валера? И за кем пришёл сюда Августин? За несчастными зверюшками, или за мной и Ваней?

Приблизившись к заветному креслу, я услышала громкий стук внизу. Ясно было, что это Марья Дмитриевна снова вернулась и барабанит в дверь. Я села в кресло. Не буду спускаться. Пусть стучит.

- Люба, открой! – Орал знакомый голос с улицы. – Мне плохо. Очень плохо! Сердце сейчас из груди выскочит! Лекарство нужно! Посмотри в аптечке!

Я вскочила и, уже в четвёртый раз за день, открыла кожаный чемоданчик. Что там для сердца? Корвалол? Валидол? А, возьму всё. Марья Дмитриевна разберётся. Я мигом спустилась, подбежала к двери, взялась за щеколду. Но вдруг вспомнила, что Марья Дмитриевна уже однажды проверяла меня.

Во даёт!

Снова решила поиграть. И я хороша, чуть не поддалась на провокацию.

- Вы извините, Марья Дмитриевна, но мне открывать не велели. – Протянула я с сожалением. – Хотите сейчас через щёлку таблетку просуну?

Внизу как раз имелся подходящий зазор.

- Да на что она будет похожа твоя таблетка! Ладно. Полегчало. Пойду я. – Она топталась и переводила дух, я нервно ждала её ухода.

Значит, всё-таки проверка была. Как же я ненавижу эту старуху, разукрасившую моё лицо. Я так и не рискнула заглянуть в зеркало, потому могла судить о состоянии лица лишь по ощущениям. А они говорили о многом.

Стало тихо. Марья Дмитриевна ушла. Я перевела дух, решила обождать немного внизу, вдруг ещё чего-нибудь вспомнит. Я не ошиблась.

Неожиданно в дверь со стороны улицы что-то врезалось. Я подпрыгнула.

- Люба! Откро-о-о-й! – Её голос истошно разорвал тишину. – Там медведь!

- Марья Дмитриевна. – Холодно и внятно проговорила я. – Оставьте меня в покое. А то я сейчас подумаю, что это именно вы уговорили Наташу открыть вам дверь в ночь её дежурства. Что и убило её. – Я хорошо помнила намёк Пенелопы Витальевны о том, что отказ от дежурства равносилен смерти.

Но Марья Дмитриевна, казалось, и слышать меня не слышала. Дверь зашаталась. Уборщица завопила ещё громче.

- Он уже здесь! Открой! Ну, пожалуйста! Будь милосердней! Он убьёт меня! Наврала я тебе, девонька, - голос Марьи Дмитриевны стал захлёбываться в спешке и ощутимо дрожать, - Наташа не дежурила тогда… Что-то важное она забыла – то ли сказать, то ли сделать… Открой, сука, я же погибну здесь!

Я взялась за щеколду, обернулась к Наташиной фотографии. Мне показалось, она больше не улыбается, а смотрит на меня с тревогой.

Тут я вспомнила про окна. Ну что я за дура? Я подбежала к окну и тут же отпрянула от него. На меня навалилась непроглядная тьма, будто библиотека в нефти утонула.

По логике вещей должно быть что? Отражение света, бьющего из окон, падающее на колоны и землю, на ближайшие деревья. Ничего подобного я не увидела. Более того, меня посетило чувство, что окна отражаются внутрь себя от чёрного воздуха, плотной массой упирающегося в стекло. Это невозможно. Я щёлкнула выключателем, вестибюль погрузился во мрак. Теперь я смогу обозреть окрестности за счёт света, излучаемого окнами мезонина. Облом. Та же нефть и ничего более.

Марья Дмитриевна уже орала с употреблением матерных выражений. Большинство из них были адресованы моей персоне. Дверь ходила ходуном. Я слышала рыки приближающегося медведя. Мои руки снова нашли щеколду, но та оказалась раскалённой. Я отпрянула, ладони мои отчего-то начали светиться.

Судя по звукам, медведь за дверью уже рвал Марью Дмитриевну. Она отчаянно вопила, а я пятилась в центр вестибюля. Мой индикатор присутствия зла зашкаливало. Никогда мне не было так страшно.

В нескольких метрах от меня жестоко убивали человека. А я ничего не делала, чтобы спасти его, ничегошеньки не приходило в голову, я просто стояла на подгибающихся ногах и приходила к выводу, что поздно предпринимать какие бы то ни было действия. Марья Дмитриевна всё ещё издавала протяжные, противоестественные, уже клокочущие звуки. Медведь довольно рычал и чавкал, трещали кости. Шаталась дверь.

Сейчас зверь-убийца окончательно разделается со своею жертвой и унюхает меня, ощутит мой нечеловеческий страх. Что стоит ему выбить дверь? Он войдёт сюда и меня постигнет участь Марьи Дмитриевны.

Я вспомнила, где-то прочитанное или услышанное наблюдение, что медведи не трогают мёртвых. Надо только притвориться.

Но смогу ли я?

Нет.

Дрожь сотрясало моё тело по 10-бальной шкале Рихтера. Но инстинкт самосохранения бился внутри меня, соображал. Где-то в глубине моего рабочего стола валяются три таблетки снотворного. Если я успею убежать, выпить их. Тогда… Может, медведь и не поверит в мою смерть, но, по крайней мере, я не почувствую боль, не буду мучаться, как Марья Дмитриевна.

Я прислушалась. Теперь было слышно только медведя.

Что есть мочи, я понеслась наверх.

Где же таблетки?

Вот они! Валяются в самом верхнем ящике, небрежно брошенные мной, серые от пыли, они ездят между канцелярскими принадлежностями. Одна. Вторая. Третья. Я сложила их в ладонь, чуть потёрла и забросила в рот…