Глава 20

Едва соединение обрывается, я взлетаю с дивана и на пару мгновений замираю покачивающейся статуей. Если кому-то короткий сон и помогает почувствовать себя лучше, то точно не мне: от резкого подъема темнеет в глазах и немеют мышцы лица, а тело ощущается одеревенелым. Приступ ожидаемо проходит за минуту, и я принимаюсь нервно метаться по крохотной квартире, совершенно не понимая, что делаю и зачем.

Позади Бусинка издает недоумевающий писк. Я оглядываюсь на нее, до сих пор лежащую на диване и наблюдающую за моими передвижениями, и эта короткая пауза отрезвляет. Все, что нужно на самом деле: взбодриться и настроиться на долгий сложный разговор. Взбивать диванные подушки и срочно мыть посуду точно ни к чему.

Меня охватывает странное чувство отстраненности. Волнение есть, но будто спрятано от моего сознания под толщей большой воды и доносится только отголосками: дрожью в пальцах, быстрым стуком сердца и неровным дыханием.

В мыслях полный штиль. Нет как тревожных предположений, так и разумных, пригодившихся бы сейчас вариантов заготовок для грядущего разговора.

Душ приободрил бы меня, но времени мало. В ванной я плещу в лицо ледяной водой, позабыв про слой туши на ресницах. Эмоции возвращаются, и уже спустя несколько секунд, посмотрев в зеркало, я досадливо чертыхаюсь. Темные круги под глазами приходится оттирать с мицеляркой в бешеном темпе.

Припухшие ото сна и агрессивных прикосновений ватного диска веки еще окрашены в глухой черный, когда в дверь стучат. Подпрыгнув от испуга, я бросаю на свое отражение последний обреченный взгляд и плетусь в коридор.

Рассчитывать на звонок домофона как предупреждение оказалось чревато. Кто-то впустил Марка в подъезд, лишив меня дополнительных тридцати секунд для дыхательных упражнений.

Сделав судорожный вдох и зачем-то одернув футболку, я принимаюсь открывать замок, даже не воспользовавшись глазком. Дверь отъезжает на меня с тихим скрипом. Секунду спустя по другую сторону порога в тусклом подъездном свете возникает Марк.

Взгляд устремляется к нему по собственной воле. Скользит от носков туфель к брюкам и забирается выше, отмечая серую пыль на обычно сияющей черной коже и столь же черной ткани, тоже испачканной. Белая рубашка измята, рукава закатаны неровно, в явной спешке. Глаза, двинувшиеся выше, вдруг возвращаются к широким ладоням. На костяшках правой руки темнеет что-то, подозрительно похожее на кровь.

Мой взгляд взлетает к его лицу. У Марка дикий и одновременно изможденный вид.

Глаза красные и будто больные, густые брови сведены в хмуром спазме, придавая своему обладателю лишних лет, губы крепко сжаты, на щеках, кажущихся в неровном освещении впалыми, черно-синим полотном проступает щетина. В самый последний миг я успеваю зацепиться за едва заметную припухлость на левой скуле.

— Т-ты подрался? — Вопрос вылетает из меня так быстро, что даже осознать его появление не выходит.

Правой рукой Марк машинально тянется к левой щеке, чем сразу подтверждает мое предположение, однако сам упрямо встряхивает головой и, опомнившись, убирает ладони в карманы брюк. Будто я еще не увидела все, что нужно.

— Господи… Когда? — выдыхаю я озадаченно. — С кем?

А главное: не связана ли случившаяся драка с тем, что я рассказала прошлым вечером?

Устремив взгляд поверх моей головы, вдаль темной квартиры, Марк задает собственный вопрос, отказываясь отвечать на мой:

— Впустишь? — Слышать в его голосе нотки неуверенности удивительно и странно. — Нам нужно поговорить.

Какая-то крошечная, очень далекая часть меня вяло трепыхается внутри, призывая все-таки воспользоваться шансом проявить гордость — или скорее гордыню? — и хлопнуть дверью, раз и навсегда отказаться вести беседы с тем, кто однажды решил все единолично. Трепыхается слабо, едва ощутимо, и угасает быстрее, чем мог бы зародиться достаточно мощный для действия импульс.

Я не такой человек. Мне важно объясниться, донести до другого свою позицию и его выслушать тоже. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но иначе не получается.

Отступив, я кивком приглашаю Марка войти. Дверь за ним закрывается через несколько секунд. Теперь мы одни.

Впервые за очень долгое время между нами нет буфера в виде присутствия других людей или на худой конец — декораций внешнего мира. Уединение ощущается покалыванием в коже и мутным беспокойством в душе.

Я борюсь с порывом съежиться, когда Марк, еще не сдвинувшись с обувного коврика, принимается осматриваться. Бегло, почти вскользь, но мне достаточно. Словно перед взглядом Марка сейчас не чужая квартира, а что-то куда более личное и действительно важное.

Качнувшись, он скидывает с ног туфли и, сделав два шага вперед, останавливается. Расстояние между нами непривычно мало, мне хочется увеличить дистанцию.

Только бы не улавливать шум тяжелого дыхания, жар до сих пор пылающего после драки тела, яркий запах туалетной воды с легким флером пота. Марка вдруг становится слишком много. Кажется, никогда прежде его присутствие не ощущалось столь острым и неумолимым.

— Идем в гостиную, — заговариваю я тихо, и Марк сразу согласно кивает.

Спина под его возможно надуманным взглядом горит весь тот ничтожный путь, что пролегает через короткий коридор. Едва миновав дверной проем, я нервно оборачиваюсь и прочищаю горло, но не успеваю ничего сказать.

Издав тихий зазывающий писк, Бусинка спрыгивает с дивана и насторожено, однако смелея с каждым шагом, подходит к Марку. Принюхивается к измазанным в пыльной грязи брюкам, морщит мокрый нос, а затем, вильнув хвостом и потеревшись о мужские ноги пухлым боком, садится и ожидающе запрокидывает голову.

Рядом тихо фыркает Марк.

— Еще не забыла меня, булка? — интересуется он, посмеиваясь. Опустившись на уровень Бусинки, он протягивает к ней руку и та охотно тыкается круглой головой в подставленную ладонь.

Прошел месяц, а она его узнала.

Отвернувшись, я смаргиваю мгновенно проступившие слезы. Встреча Марка и Бусинки колет в сердце толстой, неповоротливой иглой: когда-то я верила, что все наши вечера будут такими.

Минуту спустя Марк поднимается. Я успеваю заметить, как он вдруг непроизвольно морщится и на миг касается ребер.

— Дать тебе что-нибудь из заморозки? — Слова срываются с моих губ быстрее, чем приходит мысль, что проявлять заботу не нужно.

— Зачем? — хмурится Марк.

Я раздраженно фыркаю, злясь то ли на себя, то ли на его игру в непонимание.

— Синяки будут не такие сочные.

— Нет никаких синяков.

— Конечно, — кивнув, я обращаю взгляд на Бусинку, лишь бы не рассматривать Марка на предмет скрытых травм. Это не мое дело.

Словно ничего необычного не случилось, Бусинка усердно, раскачиваясь как лодка в буйном океане, намывает лапы и бока. Мы больше ей неинтересны. Даже явившийся внезапно Марк. Минут через десять, устав от гигиенических процедур, она и вовсе свернется в комочек и уснет. Прекрасная нервная система.

— О чем ты хотел поговорить? — выдавливаю я из себя в конце концов, не желая оттягивать момент наступления истины до утра.

Марк не отвечает сразу. Не выдержав, я бросаю на него якобы случайный взгляд, однако прятаться необязательно: синие глаза устремлены в темное окно, но, похоже, на самом деле куда дальше. У Марка отрешенный вид.

Его хриплый голос разрезает тишину:

— Я тебе верю.

Я замираю, подавившись воздухом. Сердце, сорвавшись, улетает вниз и зависает в свободном падении, и в груди разрастается затягивающая в бездну пустота.

Можно подумать, что признание Марка логически следует из проявленного им намерения поговорить, но прямо сейчас разум слабее чувств. Мне… больно.

Нужно порадоваться: правда, похоже, восторжествовала. Мое доброе имя не будет опорочено клеймом бездушной мажорки и убийцы. Да и Марк наверняка станет ненавидеть меня чуточку меньше.

Нужно порадоваться. Но не получается.

Я словно впервые в полной мере осознаю степень утраченного.

Если бы эти слова прозвучали полгода назад, все могло сложиться совершенно иначе.

— Веришь? — Голос подчиняется с трудом: сиплый и сломленный, он едва слышен в полной тишине.

— Да, — Марк отрывисто кивает и поворачивается ко мне. Синие, оттаявшие глаза находят мои, и я не решаюсь нарушить зрительный контакт, как бы тяжело ни было. — Верю.

Я сглатываю. По привычке тянусь к предплечьям — мне нужно что-нибудь, какой угодно якорь, только бы не утонуть в пучине захлестывающих эмоций, — но, вовремя опомнившись, завожу руки за спину.

— Что изменилось с вечера?

Марк тяжело вздыхает. Нервно проводит ладонью по лицу и коротким волосам, трясет головой.

Я наблюдаю за ним. За его резкими, будто сломленными и вместе с тем наполненными силой движениями, за проступающим под натянувшейся тканью рубашки рельефом крепкого тела, за вздымающейся грудной клеткой, следую за венами на предплечьях к запястьям и пятнам засохшей крови на костяшках.

— Я не смог выбросить твои слова из головы, — роняет он вдруг, выдергивая меня из состояния странного сонного паралича. — Прокручивал в голове все, что узнал о тебе. Как ты себя вела. Как меня это смущало. — Он презрительно хмыкает, и я дергаюсь, а затем понимаю, что в этот раз его презрение направленного на самого себя. — Ты иногда была такая… наивная. Я думал, это притворство. С твоим-то социальным статусом… Ну какая могла остаться наивность? — Он снова качает головой. — В общем, я решил проверить все еще раз. Просто чтобы быть спокойным. — Горький смешок. — Проверил, блять.

Я обнимаю себя за плечи. Ругательства из уст Марка звучат непривычно. Его злость ощутима физически, и меня мутит. От своей и его боли, от исходящих от Марка ярости и отчаяния.

— С кем ты поговорил? — уточняю я, с трудом сосредоточиваясь на действительно важном. — Охрана отца проигнорировала все мои звонки. Вряд ли кто-то кроме них и, собственного, папы… — Я невольно запинаюсь: не помню, когда последний раз называла отца столь доверительно-ласково, не знаю, почему это слово вылетает из меня сейчас. — К-хм, да, никто кроме них, наверное, ничего не знает. Но они точно не стали бы говорить с тобой.

— Еще бы, — хмыкает Марк. Насмешливо и почти по-доброму, словно мы на одной стороне баррикад.

Я сжимаю ладони, кончики ногтей впиваются в кожу до боли. Дышать становится проще.

— Тогда кто?

Он вздыхает.

— Нашел тех ментов, что пытались заткнуть мне рот три года назад.

Я бросаю на него удивленный взгляд, а затем невольно охаю, когда картинка перед глазами накладывается на смысл прозвучавших только что слов:

— Ты подрался в полиции?! — Вряд ли он успел побывать где-то кроме. На дворе давно ночь.

Марк морщится и недовольно дергает правым плечом.

— Забей.

— Господи… А если они тебе что-нибудь сделают? — Варианты возможных последствий раскручиваются в моей голове с безумной скоростью. — Тебя могут посадить!

— Не будет ничего, — бросает Марк нетерпеливо. — Это не первая наша с этим придурком драка.

— Не первая? — Я не могу поверить. В голове не укладывается, что Марк может быть таким жестким, агрессивным и безбашенным.

Он только пожимает плечами:

— Никак не сойдемся во мнении, что отличает мента от мусора.

— Марк…

— Ты спросила — я ответил. Ничего он не сделает. Или сам сядет за взятку.

— Ты дал ему взятку?

— А ты думала, он бесплатно зачирикает? — интересуется Марк саркастично. — Не хотел разрушать твое представление об идеально справедливом мире, принцесса.

Я вздрагиваю.

— Прости, — произносит он одну короткую паузу спустя. — Я злой до бешенства. Не на тебя, — добавляет он неожиданно и синий взгляд проходится по моей замершей фигуре почти с жалостью. — На себя. На твоего папашу-ублюдка. И на продажных ментов, как видишь, особенно.

Марк пытается шутить, но мне совсем невесело. В мыслях такой бедлам, что выловить из их свихнувшегося, поющего вразнобой хора хотя бы одну здравую и нужную нет ни сил, ни возможности.

— Я… не знаю, что сказать, — признаюсь я честно. У меня нет ресурса, чтобы держать лицо.

— Понимаю, — отвечает он глухо.

Я слабо киваю в ответ.

В горле стоит ком, хотя слез нет. Тишина, установившаяся в нашем обоюдном молчании, с каждой секундой ощущается лишь большим мучением.

Сейчас, когда нет нужды защищаться и злиться, находиться рядом с Марком особенно трудно. Каждая клеточка в теле ноет, как при тяжелой болезни, и чем больше времени проходит, тем хуже.

Кажется, еще один удар сердца — и я не выдержу, но Марк разрушает образовавшуюся вокруг нас невидимую пыточную камеру первым:

— Квартира не продана, ты можешь в нее вернуться в любое время, — произносит он тихо, избегая моего взгляда. — Я… Я не смогу закрыть ипотеку разом, понадобится несколько месяцев, но квартира останется полностью твоей. Никаких претензий на владение с моей стороны не будет. Оформим все, как положено.

С отстраненным удивлением я понимаю, что Марку, похоже, очень неловко за свою неспособность оплатить гигантскую по стоимости квартиру разом. Квартиру, которую легко мог позволить себе мой отец, но не честно занимающийся дядиным бизнесом двадцатишестилетний парень.

Мне не хочется загонять Марка в огромные долги — как иначе он собирается закрыть ипотеку за несколько месяцев? — к тому же эта квартира мне не нужна. О последнем я говорю вслух.

Марк вскидывает на меня удивленный взгляд. Моим отказом он не убежден.

— Почему?

Я усмехаюсь. С горечью и раздражением одновременно.

— А ты как думаешь? Я не смогу там находиться.

Побледнев, Марк отводит глаза и не находится с ответом.

Между нами снова возникает невыносимая, выкручивающая жилы тишина. Наверное, пора попросить Марка уйти. Захлопнуть за ним дверь и, рухнув на диван, попытаться вновь угодить в спасительные объятия Бусинки и сна. Мне хочется забыть обо всем хотя бы на несколько безбрежных часов.

— Продадим эту квартиру, — заговариваю я наконец самым рассудительным тоном, на который только способна, — и я заберу сумму за бабушкину квартиру. Больше ничего не надо.

— Альбина… — Марк явно готовится спорить, но я изо всех сил трясу головой:

— Кроме моего по праву, мне больше ничего не нужно.

На прежде хмуром, но словно потерянном лице Марка быстро проступает решительное выражение. Пока я говорю, он несогласно качает головой и недовольно поджимает губы.

— Я должен, — произносит он с упрямой настойчивостью, — компенсировать тебе хотя бы финансовый ущерб. — По вихрам темных волос не в первый раз за этот вечер проезжает широкая ладонь со сбитыми костяшками, на впалых, иссиня-черных скулах на миг проступают желваки.

Я всем телом чувствую вибрирующую внутри Марка огненную ненависть, и — поразительно, — чувствую и то, что ее пожирающее пламя уготовано не мне. Больше нет.

— Мой финансовый ущерб — бабушкина квартира, — напоминаю я устало.

Не знаю, зачем мы спорим об имуществе, когда есть куда более важные темы для обсуждения. Вероятно, нам обоим нужна передышка, чтобы не сойти с ума за один слишком долгий вечер.

Марк нервно хватается за шею, бездумно рвет уже давно расстегнутый воротник и, сделав несколько шагов на одном и том же квадратном метре, будто стараясь не нарушить моих границ, резко останавливается.

Широкая грудь, обтянутая белой тканью, снова поднимается слишком часто и тяжело. Пальцы замершей у лица руки едва заметно подрагивают. До меня долетает шумный, выпущенный сквозь зубы выдох.

— Я должен, — повторяет Марк как заведенный, — компенсировать хоть что-то. Хоть. Что-то. Альбина.

— Оттого, что ты дашь мне больше денег, не изменится ровным счетом ничего.

С поджатых мужских губ срывается хриплый, с готовностью признающий поражение смешок.

— Я знаю, — отвечает Марк просто. — Я знаю и то, что в прошлом все равно поступил бы так же, как поступил, потому что правду рассказать могла только ты. А тебя я не спросил бы ни за что.

— Почему нет? — Я наконец задаю вопрос, терзавший меня на протяжении последних недель. — Почему ты даже не попытался меня расспросить? Я ведь упомянула при тебе аварию!

— Именно поэтому. — По лицу Марка пробегает тень. — Ты понимаешь, как это прозвучало для меня? Ты сказала об аварии так, будто это ерунда, не стоящая твоего внимания.

— Я…

Марк поспешно кивает, обрывая мой протест на полуслове:

— Да, ты не знала про Мишу. А я не знал, что ты про него не знала. — Уголок его губ судорожно дергается.

— Твоего брата звали Миша? — хватаюсь я за первую кроху информации. По какой-то наверняка хорошо объяснимой психологией причине мне хочется знать о погибшем под колесами моей машины маленьком мальчике хоть что-нибудь, но вспыхнувшая догорающей звездой боль в синих глазах меня мгновенно отрезвляет: — Прости, я не имею права расспрашивать.

Марк дергает головой.

— Как раз теперь имеешь. Я чуть не угробил твою жизнь по ошибке. Прав у тебя теперь дохера, поверь мне.

Я не могу удержаться от кривой улыбки — той самой, что идет по губам спазмом, когда боль и рыдания настолько искажают восприятие, что реакции ставятся прямо противоположными. Вместо рыданий из меня рвется смех.

— Ты переспал с другой женщиной и лишил меня квартиры, — замечаю я судорожно, едва справляясь с неподдающимися контролю мышцами лица: говорить сложно, потому что губы стремятся разъехаться в совершенно неуместной улыбке обезумевшего человека. — Вряд ли это считается за «угробил жизнь». Тем более, что… — Я спотыкаюсь.

До недавнего времени мне даже думать об этом не хотелось, но теперь-то ясно, почему в день предложения все сложилось именно так. Марк прав: я была очень наивной. Ни одна другая не повелась бы на те его слова.

— Что «тем более»? — хмурится он.

Я прочищаю горло.

Щеки загораются от стыда и неловкости, и от внезапно подобравшихся к поверхности слез. Непрошеным воспоминанием в сознание врывается совсем иной Марк: разгоряченный и агрессивный, вдавливающий в нашу кровать другую женщину. Взрослый, уверенный, опытный.

Следом я вижу день предложения: наши будто немного скованные поцелуи, ломаные объятия, прикосновения мужских ладоней к моему телу — не жаждущие и не нетерпеливые, пустые. Вынужденные.

Его — теперь я это знаю, — нежелание. Моя зажатость.

Тогда я думала, что ничего не вышло именно из-за моих комплексов. Теперь знаю: они были Марку на руку. Если бы он хотел меня, все случилось бы по-другому.

— Ты, наверное, был счастлив обнаружить во мне закомплексованную неумеху, — произношу я на одном дыхании, пока на лице Марка недоумение постепенно сменяется пониманием. Мои догадки оказываются верны, и остановиться уже не получается: — Долго смеялся над тем, какая я наивная дура?

Я вижу, что сейчас он полон сожаления. Он смотрит на меня виновато и с жалостью, и от его опоздавших эмоций становится тошно.

Обида и унижение, что я отчаянно заталкивала на самую глубину последние недели, все-таки вырываются на поверхность. Мне лучше замолчать, но не выходит.

— Представляю, как ты радовался, что не пришлось со мной спать. Как легко ты тогда соскочил! «Я все понимаю, милая. Мы все решим»! — Я передразниваю его слова из прошлого и проглатываю затекающие в рот слезы. — Господи, я и правда дура… Ну кто бы еще поверил, что после провала в сексе можно получить кольцо и предложение — и все по великой любви? — Слезы застилают глаза, но невозможно не заметить, насколько неподвижно стоит Марк на протяжении всей моей отповеди. — Я… — Захлебываясь всхлипами, я не сразу могу продолжить. Разумная часть меня и вовсе в ужасе от уже сказанного и умоляет замолчать: разве мои обиды важны, когда правда о прошлом намного страшнее? Но у меня натуральная истерика, и контроль как над словами, так и над эмоциями давно утрачен. — Я ведь в тот день в тебя еще сильнее влюбилась! Подумала, что вот она, настоящая любовь: не то что с Ваней, которому было плевать, что с сексом у меня проблемы. А ты… ты так хорошо отреагировал, — я снова всхлипываю, — когда ничего не вышло. И я поверила. Поверила, что ты — тот самый. Что ты правда меня всему научишь. Что с тобой я перестану загоняться, бояться и сжиматься в беспомощный комок. И… И надо было сразу сообразить, что твое бесконечные командировки — это не оправдание, что не может влюбленный мужчина отмахиваться от секса настолько легко. — Моргнув, я щурю глаза, чтобы поймать взгляд Марка сквозь мутную пелену, и успешно: он смотрит на меня напряженно и неотрывно, и его взвинченность электризует воздух.

Похоже, мой монолог бьет куда сильнее, чем можно было предположить. Не знаю, придумываю я или нет, но ощущение такое, что в эту минуту Марк отвратителен самому себе.

И я понимаю, что упиваюсь и собственной истерикой, и произведенным ею эффектом. Настолько, что мне впервые за многие годы нет никакого дела до чувств другого человека. И даже больше: мне хочется причинить боль и отомстить за свое разбитое сердце.

— Наверное, тебя тошнило от каждого поцелуя, да? — спрашиваю я едко и делаю к Марку несмелый шаг.

А потом еще один. И еще. Пока дистанция между нашими телами не сокращается до минимально возможной. Спасает только разница в росте — иначе мы бы уже столкнулись лбами.

Удивительно, но Марк молчит. С тех пор, как я начала плакать, он стоит неподвижно, не пытаясь ни возразить, ни остановить, ни успокоить.

Жизнь есть только в его глазах: темные и лихорадочные, они не съезжают с моего лица ни на миг. Отчего только больнее.

Что он видит? Результат своей мести?

— А как сейчас? — интересуюсь я и, запрокинув голову, устанавливаю с Марком зрительный контакт. С пошлым драматизмом взмахнув рукой, я внезапно тыкаю его в грудь острым ногтем. Усердно, надеясь оставить на коже синяк. — Еще тошнит от меня или уже не очень? На… — договорить я не успеваю.

Злые мужские руки падают на мои плечи хлесткими плетьми. Резко поддавшись вперед, Марк впечатывается в мои губы больным поцелуем.